Чтение онлайн

«Знакомства и расставания в самолетах и поездах легки и ни к чему не обязывают, — подумал Наум, — обмен адресами и телефонами, желание встретиться и продлить общение с интересными или нужными людьми заканчиваются, в лучшем случае, одним-двумя звонками. Такова реальная жизнь с ее запрограммированным ритмом, массой обязательств, планами, часть из которых так и остается невыполненной. Но, тем не менее, мы каждый раз попадаемся на эту удочку в надежде, что это — именно тот самый счастливый случай, который обязательно внесет свежую струю в однообразный ритм повседневных забот». Не пытаясь анализировать «что и зачем», чисто интуитивно, он почувствовал, что желание продлить знакомство для них обоюдно. И, оставив вопрос без ответа, сказал:

– Как вы себя чувствуете, сестричка?

– Спасибо, голова не болит — помогли ваши таблетки, но тяжелая и пустая.

– Что же вы будете делать без них в Англии?..

– Вы желаете дать мне сейчас еще несколько?..

– Я бы предпочел вручать их лично, в каждом конкретном случае.

Людмила Григорьевна отреагировала только взглядом, но, как показалось ему, одобрительным.

– Я даже не знаю — куда и зачем летит сестричка, и как я смогу осуществить скорую помощь. Вас будут встречать в Хитроу?

– Думаю, что да. По крайней мере должны.

– И кто мой соперник?

– Советское посольство в Англии.

– Та-а-к! Значит ковровая дорожка, машина с красным флажком и почетный эскорт сопроводит нового Посла страны Советов?

Соседка засмеялась:

– Вы абсолютно правы, однако, как в известном анекдоте: все верно, но не будет нового посла, дорожки и красного флажка. Я всего лишь переводчица и еду для помощи в каких-то переговорах. А ваша миссия не секретна?

– Не секретна, но таинственна: еду к родственникам, близким, но незнакомым. Один из них мой дядя, дореволюционный эмигрант; кто остальные и как их зовут — не знаю. И вообще — сомневаюсь, чтоб они знали о моем существовании до недавнего времени.

– Действительно, дядя — достаточно близкий человек, и вы сможете чаще встречаться с ним и его детьми в Англии и России.

– Боюсь, что с дядей будет сложно: он старый и очень больной человек. Чувствую, что встреча будет и радостная, и тяжелая…

– Я вам сочувствую.

– Мне может понадобиться ваше сочувствие в Англии, но как я смогу вас найти?

Людмила Григорьевна ответила не сразу; было непонятно — ищет ли она удобный способ для контакта или вежливый предлог для отказа. Собственно, даже во втором случае он бы понял ее положение и не обиделся, но она, после усердных поисков, достала из сумки визитную карточку, и, передовая ее, добавила:

– Думается мне, вам может понадобиться консультация или помощь посольства.

– Точно! — отреагировал Наум. — Ещё в Москве представитель гвардии «синих околышков» душевно разъяснил, что в этом безжалостном капиталистическом мире советские люди должны держаться друг за друга. По возвращении домой, не кривя душой, смогу отчитаться перед ним, что с удовольствием и сразу обеими руками держался за представительницу советских женщин.

– Послушайте, Наум Григорьевич, вы слишком быстро двигаетесь вперед! — засмеялась Людмила Григорьевна. — В лучшем случае — это темперамент, а в худшем.

– Давайте не будем анализировать далее. Тем более, что вы уже близки к истине.

– Он, конечно, большой шутник, этот ваш советчик, но, как говорится, пути Господни неисповедимы.

Самолет прорывал густые низкие тучи, и его ощутимо трясло. По опыту Наум знал, что посадка в таких условиях всегда сложна и для пилотов, и для пассажиров. Чувствовалось, что машина круто идет вниз и вдруг, вынырнув из толщи рваных облаков, в каких-то ста метрах от земли, сделала левый разворот и пошла на посадку. От такого быстрого снижения заложило уши, а болезненная реакция Людмилы Григорьевны была написана на лице.

Проход между креслами практически освободился от пассажиров, когда они оделись и одними из последних покинули салон; Наум открыл зонтик и, прикрываясь от порывистого ветра с дождем, пошли под руку к автобусу, уже наполненному нетерпеливо ожидавшими отправления людьми. «Со стороны, наверное, мы смотримся как люди хорошо знакомые или даже близкие» — подумал Наум. Сейчас он жалел, что познакомивший их полет уже закончился, и через несколько минут они разъедутся. Слишком уж тонкая, а, может быть, иллюзорная нить протянулась между ними, чтобы быть уверенным в следующей встрече.

Пройдя таможенные процедуры, получив багаж и выйдя в вестибюль, они сразу же вышли на мужчину, держащего маленький плакат с фамилией Людмилы Григорьевны. Она повернулась к Науму, протянула руку и сказала:

– Если будет желание — позвоните.

– Обязательно, сестренка, — ответил он, прикрыв ее ладонь своими двумя.

Несколько минут Наум ходил между встречающими в надежде увидеть плакат со своим именем или заинтересованное лицо. Оставалось только ждать, но, когда он отошел к стенке зала, шаркающей походкой подошел молодой человек экзотической наружности; таких в Москве называют панками или рокерами — Наум мало разбирался в тонкостях этих молодежных движений. Не переставая жевать резинку, парень сказал что-то на воркующем наречии, но, мало что понявший Наум, попросил вытащить жвачку изо рта и повторить сказанное. С ничего не выражающим лицом юноша, поискав глазами урну и не найдя ее, прилепил резинку к высокому ботинку и вытащил из-за пазухи порядком помятую бумажку с надписью «Наум Вольский».

– А ты кто? — спросил Наум.

– Зовите меня Боб. Хотя, как говорит мамочка, культурнее говорить Роберт.

– Как я уже догадался, ты мой родственник?

– Угу. Папа объяснил мне, что вы — сын его единственного брата.

– Точно. Ты приехал один?

– Угу. У нас в семье все любят работать, а я, к общему согласию, бездельник.

– Ясно, Боб. Так мы можем ехать в Лондон, к Давиду?

– Нет, мы поедем по направлению на Оксфорд. Сейчас живем там.

На стоянке их ждал «Ровер». Боб так рванул с места, что прижатый к спинке сидения Наум только и мог, что поинтересоваться:

– Мы предполагаем ехать или лететь? — В окне мелькнул указатель дороги М40 и надпись «Оксфорд-Бирмингем». — Сколько километров до цели? — спросил Наум, как автомобилист памятуя об одном из нелюбимых для водителя вопросов касательно времени в пути.

– Около двадцати пяти километров до Лондона, затем, не заезжая в город, около ста до Оксфорда и еще четырнадцать — на север, до нашего домика.

Серый день незаметно перешел в ранние сумерки; непрекращающийся дождь и фонтаны брызг от попутных и встречных машин заливали стекла. «Английский вариант душа Шарко, — подумал Наум, — хотя английского в нем не больше, чем подмосковного». Роберт изредка нарушал тишину короткими репликами, смысл которых, как ни пытался Наум, уловить было трудно. Он старательно вслушивался в английский своего кузена: в нем явно сквозил надуманный акцент, родственный, вероятно, жаргону российских панков. К месту вспомнился «Пигмалион» и мнение профессора Хиггинса о влиянии социального положения на произношение: не хочется верить в равенство между кокни Элиз Дулитл и Робертом. Как-то раз, обсуждая этот спектакль с коллегами, он услышал интересную информацию от человека, несколько раз побывавшего в Англии: в стране не существует общенационального произношения; снобизм беспределен, и два коренных британца могут не понять или не захотеть понять друг друга! Даже у королевской семьи существует собственный диалект — разновидность небрежного аристократического произношения. Интересно, как они поймут друг друга — он и его родственники?.. Дремота опустилась мягко и незаметно; проснулся Наум от резкого торможения и довольно грубой реплики Роберта, очевидно в адрес какого-то автомобилиста:

— … шляются всякие к Черчиллю! Мы почти дома. — Машина подъехала к обширному участку, огороженному забором, с воротами, делающими честь любому мастеру чугунного литья. — Это — наша база. Папа называет ее «Одесса».

Как обычно, первая ночь в чужой постели прошла в дремотном полусне. В дополнение к длительному и трудному прошедшему дню это обусловило, как последнее время выражается отец, среднехреновое самочувствие: тяжелая голова, онемение спины и поясницы; привычная утренняя бодрость не ощущалась. Хотелось полежать в теплой постели с закрытыми глазами, тем более, что огонь в камине потух, и в комнате было достаточно прохладно.