Чтение онлайн

Шедшие рядом свободные слуги и рабы отвечали громким смехом на каждый вскрик Толстого Юрама. Когда его вывели на обрыв, он завизжал, змеей вывернулся из рук державших его рабов, припустил бежать прочь от берега. Веревка натянулась, он упал, вцепился в жухлую от жары траву, не переставая вопить на самых высоких нотах. Его вновь подтащили к краю, столкнули вниз. Юрам упал, вытолкнув столб воды, тут же вынырнул, все еще отчаянно крича.

Плача от смеха, Женкай крикнул ему сверху:

– Мойся, помесь гиены и навозной мухи! От твоей вони уже лошади беситься начали. Мойся, а то я в самом деле утоплю тебя!

Ему опустили мыло в ведре; всхлипывая, Толстый Юрам принялся судорожными движениями оттирать грязь, пока Женкай виртуозно издевался над грязнулей. Вскоре он устал, но испытания Юрама на этом не закончились: теперь он стал мишенью для молодых рабынь, будто соревновавшихся в меткости колкостей.

Ксантив хохотал вместе со всеми. Приученный к чистоте с детства, он никогда не оказывался в положении Юрама, вынужденного публично отмываться и стирать свою одежду, а потому мог по достоинству оценить находчивость и чувство юмора Женкая, придумавшего такой замечательный способ борьбы с грязью.

Олака прислонилась мягким плечом к Ксантиву, одарила его жарким взглядом. Будто почувствовав это движение, Аврелий повернул голову, гадко ухмыльнулся:

– Ксантив, а ты знаешь, что я вчера слышал?

Ксантив только поднял глаза к небу. Дети, обожавшие "своего" Ксантива, естественно, ревновали его решительно ко всем, и Аврелий явно не собирался сказать ничего хорошего по адресу Олаки.

– Ты потом мне это скажешь, ладно?
– попробовал урезонить его Ксантив.

– Не-ет, ты послушай, - упрямо гнул свое Аврелий.
– Я вчера слышал, как Олака плакалась Женкаю! Она ему сказала, что если он не прикажет тебе прийти ночью в ее комнату, то она утопится в этой речке. А он ей ответил, - Аврелий давился от смеха, - он ей сказал, что если она не прекратит топить его в слезах, то он выдаст ее замуж за Толстого Юрама!
– он звонко рассмеялся и, показывая пальцем на бултыхавшегося в мутной воде раба, добавил: - И пусть она его моет!

Щеки Олаки покрылись пурпурным румянцем. Ксантив вздохнул и терпеливо объяснил:

– Аврелий, во-первых, чужие разговоры подслушивают только очень дурно воспитанные и очень нехорошие люди. Во-вторых, нельзя смеяться над любовью. Любовь - это святое чувство, которое людям подарили Боги. И они сделали это вовсе не для того, чтобы мальчики вроде тебя посмеивались над этим.

Найрам, с деланно серьезным лицом, неожиданно прислонился к Аврелию, томно закатил глаза, передразнивая Олаку. Остальные прыснули. Аврелий дал Найраму подзатыльник и сурово сказал:

– Ты слышал, что сказал Ксантив? Смеяться над святым - все равно, что смеяться над Богами.

Найрам обиженно посмотрел на старшего брата, взъерошил волосы на затылке, но ничего не сказал. Яния тоненько и жалобно спросила:

– Ксантив, а если ты женишься на Олаке, ты будешь спать только с ней? И не будешь приходить к нам ночью?

– Конечно!
– ответил Найрам быстрее, чем Ксантив успел открыть рот. Ведь у тебя нет таких грудей, как у Олаки. Ты даже не знаешь, как надо целоваться по-взрослому. Конечно, он будет спать с ней!

– Зато ты все знаешь!
– сказал Ксантив, пряча невольную улыбку.
– И как целуются "по-взрослому", и что мне нравится в женщинах. Все вызнал! Только, Найрам, мужчины любят женщин совсем не за то, что ты сказал.

– А за что?
– деловито спросил Найрам.

– За их душу. И за то, что они есть рядом с нами.

– Вот!
– торжествующе выпалила Яния. Подошла к Ксантиву, недовольно отпихнула Олаку, обвила тонкими ручонками его талию.
– Я скажу отцу, и он не разрешит тебе жениться на Олаке. Потом я вырасту, и ты женишься на мне.

– Нет, Яния, этого не будет, - твердо сказал Ксантив.
– Это невозможно. Как говорит Женкай, мы принадлежим к разным породам людей.

– Невозможно потому, что ты - раб? Да? А тогда я скажу отцу, и он освободит тебя!

Ксантив усмехнулся - как у них все по-детски просто.

– Яния, а если твои сестренки тоже захотят за меня замуж?

– Они еще маленькие, - вполне резонно заметила та.

– Но ведь и тебе пока только десять лет. А сестренки быстро вырастут.

– А я первая буду большой!
– нашлась Яния.

– Не первая, - сказал Найрам.
– Еще Илона. Она уже большая.

– Да, Илона.., - мрачно протянул Аврелий.
– Илона - главная во дворце. Она главнее, чем отец. Как она скажет, так и будет. Хорошо, что она не хочет замуж за Ксантива.

Почему-то при упоминании старшей сестры дети разом погрустнели.

– Смотрите, Толстого Юрама вытаскивают, - отвлек их Ксантив.

Юрам трясся крупной дрожью. Вцепившись в веревку, он с ужасом глядел на оставшуюся внизу воду.

– По-моему, он теперь и близко к воде не подойдет, - сказала Олака. Побоится, что Женкай подойдет сзади и утопит его.

Будто услышав ее слова, Женкай обернулся. Сверлящий взгляд его маленьких глаз упал на Ксантива, пронзительный голосок перекрыл общий шум:

– А, Ксантив! Ты-то мне и нужен.

– Я чистый!
– смеясь, ответил Ксантив.
– В "купании" необходимости нет.

Он давно привык к тому, что за угрожающим тоном управителя редко скрывалась реальная угроза.

– И Аврелий здесь, - сказал Женкай, подойдя ближе.

– И я чистый, - в тон Ксантиву ответил Аврелий.
– Мы только что плавали, у меня еще волосы мокрые.

– Я вижу! Аврелий, а почему ты отказался стричь волосы? Хочешь с длинными кудрями ходить? Или на Ксантива смотришь? Ну так ему положено он бывший монах. А ты должен стричься.

Действительно, длинные, до плеч, пепельные волосы Ксантива были его отличием как воспитанника Энканоса. Но откуда об этом стало известно Женкаю? Ведь Ксантив с того момента, как на его шее впервые заклепали рабский ошейник, никому не говорил, кем были его наставники.

– Бегом во дворец! Аврелий, тебя хочет видеть царь, а ты, Ксантив, зайдешь в кузницу и там дождешься меня. За детьми Олака присмотрит.

Найрам хмыкнул, Ксантив сдвинул брови:

– И без шалостей!

– Ты рассердишься?
– спросила Яния.

– У-у, и ногами топать буду, - пообещал Ксантив.
– Обижусь и не буду ничего интересного рассказывать.

– Мы будем смирными, - сказала Яния.
– Ты приходи побыстрее, мы будем ждать тебя...

Ксантив никому бы не мог сказать, как он дорожит общением с этими детьми. Они не видели в нем раба, вещь, которой можно помыкать. Каждое их слово могло быть приказом для него, но то уважение, которым он у них пользовался, ставило все на свои места. Они слушались его беспрекословно, он был их любимым воспитателем, хотя и был рабом. Выше него для них были только отец и Боги...