Чтение онлайн

— Какими судьбами во Львове, Степан Петрович?

— Да мы тут вдвоем с товарищем. В Ровно работали в военно-строительной конторе, теперь вот контора во Львов эвакуировалась. Ну и мы тоже. А ты?

— Я что? Я кассир. Деньги считаю. Марки, пока они еще в ходу.

— Пока? А потом? — прощупывал знакомого Пастухов.

— Потом видно будет, — с хитринкой глянул Руденко и отрезал: — Да ты не темни, Степан. Ведь вижу, дело у тебя ко мне, а сомневаешься, крутишь.

«Нет, не тот это человек, который может быть провокатором», — подумал Пастухов и рискнул:

— Ладно, не буду крутить. Ни в какой я не в конторе. И не двое нас во Львове, а значительно больше.

И сказал о главном: нужны квартиры. Надежные люди тоже нужны. Руденко подумал минуту. Оживился:

— А что, если познакомлю я тебя, Степан, с моими жильцами Василием и Юлианом Дзямба? Братья ненавидят фашистов, люди честные, по-моему, подойдут для вас. А квартира, что ж, понравится — можете жить у меня.

Вечером медведевцы пришли к Руденко. Василий и Юлиан оказались молодыми парнями и сразу понравились разведчикам. Но, не поддаваясь первому впечатлению, Пастухов долго еще задавал им будто бы ничего не значащие вопросы, а о себе и Кобеляцком сказал с усмешкой, загадочно: «Мы-то кто? Мы могильщики. Бьем да хороним — вот и вся работа».

В конце концов разговор среди пятерых пошел душевнее, откровеннее. Руденко дал разведчикам с десяток квартир, на хозяев которых можно положиться. А Василий Дзямба предложил:

— Есть у меня на примете отличный парень с обеспеченной квартирой. Владимир Панчак.

— Что значит «обеспеченная» квартира? — спросил Кобеляцкий.

— Ну, в общем, такая, какую вы ищете. Живет хлопец один, никого посторонних. Ход отдельный, из кухни — выход на чердак. Лестница основного хода деревянная, скрипучая. Так что если кто идет…

Владимир Панчак, или, как звали его знакомые, Дзюник Панчак, жил в самом центре города, по улице Николая, дом 23. В трех кварталах — отделение гестапо, рядом — дома, где живут германские офицеры. Наблюдать отсюда за жизнью новой «столицы» Украины — удобнее не придумаешь.

Степан Петрович хранит, как память, потрепанный солдатский календарь за 1944 год.

13 февраля. Это число заштриховано синим карандашом. Рядом — загадочное: «Фараон». Попади книжка в руки гестаповцев — вряд ли что-нибудь подскажет им этот «фараон». А для чекиста Пастухова календарь был его дневником, по которому он после войны отчитывался в Москве.

Итак, 13-е… Начался этот день с приятной новости, вычитанной из местной газетенки, издаваемой оккупантами на украинском языке.

«9 февраля 1944 года, — писала газета, — вице-губернатор д-р Отто Бауэр, шеф правительства дистрикта Галиция, пал жертвой большевистского нападения. Вместе с ним умер его ближайший сотрудник, испытанный и заслуженный начальник канцелярии президиума губернаторства дистрикта Галиция герихтсрат д-р Гейнрих Шнайдер. Они погибли за фюрера и империю».

Медведевцы уже несколько дней ждали это запоздалое сообщение. С неделю назад, проходя мимо театра, они увидели остановившийся у подъезда серый «фиат». Офицер, сидевший рядом с шофером, вышел, небрежно хлопнув дверцей машины, и направился в театр. Разведчики невольно остановились: так поразил их этот офицер. Оба узнали в нем Николая Кузнецова.

Ну, теперь жди больших дел! И действительно, уже через три дня во Львове только и разговору было, что об убийстве неизвестным гауптманом среди бела дня вице-губернатора Галиции и его начальника канцелярии. Это был «почерк» разведчика Николая Ивановича Кузнецова.

Да, начался день 13 февраля с приятного. А закончился по-иному. Хозяин квартиры, придя вечером домой, с тревогой сообщил, что видел в городе Григория Коваля. Он не то бандеровец, не то мельниковец, но в общем порядочная сволочь. Такой, чтобы выслужиться перед фашистами, может любого продать, не задумываясь. Тем более, что он в чем-то провинился перед немцами и теперь из шкуры лезет, чтобы выслужиться перед ними.

Хлопцы «атамана» Мельника, подобно бандеровцам, — махровые националисты и антисоветчики. Но хотя «батьки» между собой в постоянной грызне за лучшую кость с фашистского стола, и те и другие служат Гитлеру верой и правдой.

— Ну и что? — спросил Кобеляцкий. — Мало всякой нечисти во Львове?!

— Да понимаете, — заволновался Панчак, — Коваль меня хорошо знает и, когда бывает во Львове, хотя я и не приглашаю, приходит ко мне ночевать.

— Нда-а, — хмуро протянул Пастухов. — Такая компания нас не устраивает. Он что, этот твой Коваль, и сегодня может прийти?

Дзюник молча кивнул.

— А ну, давай, Дзюня, оборудуй стол! — распорядился Пастухов. — Чтобы было похоже на пьянку.

Все трое заметались по квартире, и через минуту на столе стояли бутылки, стаканы, немудрящая закуска, а в углу на стуле наигрывал патефон.

Панчак не ошибся. Едва закончились приготовления, как в дверь постучали. Хозяин открыл:

— A-а, это ты, Грыць? Ну проходь.

— Добрый вэчир, — сказал с порога коренастый парень в шикарном пальто и котиковой шапке. — А цэ хто у тэбэ? — он неприязненно смотрел на медведевцев и продолжал стоять у дверей, будто раздумывал, входить или, может быть, повернуть назад.

— Да ты проходи, парень, чего там стоишь! — весело сказал Пастухов, поднимаясь из-за стола.

Гость молча снял пальто, шапку, повесил их на вешалку, приблизился к столу. Руки никому не подал, сел.

— Значит, интересуешься, что мы за народ? — начал Пастухов. — Правильно. Время такое. Смутное. Мало ли какие люди могут встретиться. Но в нас можешь не сомневаться. Вот спроси Дзюню, он нас знает. Инженеры мы, строители, эвакуировались из Ровно.

— Цэ ж мои добри знайоми. Их и батько мий знае. Воны до нього и прыихалы.

— 3 Ровно? До твого батька? — Коваль исподлобья смотрел на партизан. — Ни, тут щось не тэ. Чого тоди воны у тэбэ сидять, а нэ у батька? Брэхня!

— Хватыть, Грыцко, давай лучше выпьемо. — Дзюник разлил вино в стаканы.

Коваль выпил, ни с кем, даже с Панчаком, не чокнувшись, и встал:

— Ну, я пишов.

— Да что ты, парень, — возразил Пастухов. — Время-то десять, комендантский час. Пропуска, небось, нет.

Панчак с трудом усадил Коваля на стул. Снова налил вина. Пастухов наклонился к патефону, чтобы перевернуть пластинку. И тут из кармана его пиджака с глухим стуком выпал «кольт».

— Эге! Таки, значить, вы строители, — криво усмехнулся Грыць. — Десантники вы, вот кто.

— Какие десантники? В центре города! — пытался разубедить мельниковца Степан. — А пистолет — что ж, многие сейчас с оружием ходят: война.

Коваль стоял и, видно было, не собирался больше садиться. Отпустить? Чтобы пошел в гестапо, которое тут рядом, в трех кварталах? Нет, это не годится.

— Послушай, парень. Хочешь, возьми ты себе эту пушку. Она мне не нужна.

Степан положил заряженный «кольт» на стол. Сам отвернулся к трюмо и, достав расческу, стал причесываться. Михаил Кобеляцкий с Панчаком ушли на кухню якобы готовить кофе и внимательно следили оттуда за незваным гостем. Пастухову в зеркало хорошо видна была комната, угол стола, где лежало оружие. Причесываясь, он придерживал в рукаве миниатюрный бельгийский «маузер», а сам продолжал уговаривать Коваля. И вдруг к оружию потянулась рука, белая, с наманикюренными ногтями. Сомнений не оставалось: перед разведчиками враг, опасный и коварный. Мгновение — и, повернувшись к несговорчивому бандиту, Пастухов пустил ему пулю в висок. Коваль рухнул на стул, затем сполз на пол.