Чтение онлайн

— Вы о ком это, товарищ майор?

— Про Анну Тимофеевну Чахлову. Почти всю жизнь, до самой пенсии, проработала она здесь прачкой. Все — от рядового до начальника заставы — звали ее матерью.

Говорит командир неторопливо, словно размышляет вслух. И рассказ его переносит молодых солдат в грозные 20-е, 40-е годы. Перед ними как бы раскрывается книга о жизни, посвященной целиком границе. И встает с незримых ее страниц образ труженицы и воина.

Росла Анна Тимофеевна двадцатой в семье из двадцати трех детей. Как ни бились отец и мать, а хлеба в доме не хватало. Шел тяжелый 20-й год. В небольшом приграничном селении, в тесной хатенке, где ютилось семейство, жила и другая тревога: дядя Аннушки — брат ее отца — служил на заставе. А за это бандиты мстили жестоко, не щадя ни стариков, ни малых, ни больных. Рассчитывали негодяи таким образом поколебать мужество часовых границы, ослабить помощь им со стороны населения пограничной полосы. В атмосфере бандитского террора каждое проявление симпатий к пограничникам было подвигом.

И вот приехал в село брат Аннушкиного отца. Он командовал тогда заставой в этой самой долине бурь. Поглядел на нужду, на неустроенность семьи. Задумался. И предложил:

— Знаешь, брат, отдай мне Нюрку. Хоть на время, хоть насовсем. Будет у нас вместо дочери. Жена (ты ее знаешь — Оля) как за родной будет приглядывать.

Тимофей согласился.

— Что ж, бери. Хоть сыта будет.

А пятнадцатилетняя девочка только и ждала, чтобы отец отпустил ее к пограничникам. Страшно хотелось увидеть заставу, о которой так увлекательно рассказывал дядя Коля.

Там в жизни Аннушки произошло немало памятного. Думала: как приедет, так сразу же и за работу; она все умеет делать — стирать, мыть полы, топить баню, доить корову, разводить цветы. А ей сказали:

— Успеется. Садись лучше за книжки.

И начались уроки азбуки, чистописания, арифметики. Стала Аннушка человеком грамотным.

Заболела прачка, тетя Аксинья. Аннушка к дяде Коле:

— Я заменю ее. А не разрешите, уйду на другую заставу. Не хочу даром хлеб есть.

Пришлось уступить, хотя обстирывать всю заставу — дело очень нелегкое. И вот пойдет она по воду, а кто-нибудь из солдат на дороге вроде бы случайно окажется и обязательно попросит:

— Разрешите, Анюта, водички вам принести.

Любили ее. Полюбила и она. И когда отслужил ее милый, Аннушка уехала с ним. Но через порог их дома переступила беда: муж заболел и умер. А на руках у Анны Тимофеевны уже была дочь. Что делать? Кто поможет ей воспитать нежданно потерявшую отца Палашу? И мать вернулась на заставу. Теперь здесь ее причал, ее дом и семья, в которой каждый пограничник — сын. Стала жить она в этой семье нужным и уважаемым человеком.

Когда грянула война, многие пограничники ушли на фронт, а оставшиеся не выходили из нарядов. Обстановка на границе обострилась: на дозорных тропах появились фашистские агенты. Надо было усилить охрану границы, а людей не хватало. Анна Тимофеевна приходила к начальнику и предлагала:

— Посылайте в наряд и повара, я заменю его.

Бывало, и на наблюдательную вышку поднималась, с биноклем в руках стерегла долину, чтобы через нее не прошмыгнул враг. А когда делалось особенно туго (на заставе оставались один-два солдата), она становилась дневальным, чтобы бойцы поспали хоть пару часов. Пошла бы Анна Тимофеевна и в дозор, на самую границу, но этого начальник ей не разрешал:

— Не положено, Анна Тимофеевна.

А она в ответ газету с портретом Зои Космодемьянской вынимала:

— Ей тоже не было положено. А не хуже мужика постояла за Родину.

В один из летних дней, выстирав белье, Анна Тимофеевна пошла полоскать его в роднике. В камышах квакали лягушки, где-то далеко кричала выпь. Гулко и жутко вторило ей эхо. Женщина торопилась. Но руки немели, болела спина. Она разогнулась. И тут прямо перед собой на склоне холма увидела ватагу мужчин. Все чужие: молодые, но с бородами, как белоказаки в гражданскую войну. «Уж не сынки ли белых эмигрантов, обнаглев, поперли на рожон?»

А бородачи, обступив женщину, требовали:

— Проведи в село.

Она знала, что сейчас спасение только в хитрости.

— Пошли, мне-то что.

Подняла корзину с бельем и двинулась. Но, сделав лишь несколько шагов по тропе к заставе, Анна Тимофеевна почувствовала, как сзади на плечо легла тяжелая рука, и чужак пробасил над самым ухом:

— Не туда. Село вон там.

Значит, дорогу знают, а ее ведут только затем, чтобы не оставить свидетеля. Где-нибудь в горах сбросят в пропасть… Мысль лихорадочно ищет решения. Вот последняя высота, с которой можно подать сигнал часовому у заставы. Только бы успеть вбежать на самую макушку, сорвать с головы платок да помахать им. А если у бородачей оружие? Впрочем, стрелять не посмеют: до заставы донесутся выстрелы. Эта мысль ободрила, придала решимости. И Анна Тимофеевна, швырнув корзину под ноги бородачу, кинулась вверх по склону. Сзади — сдавленный мат и тут же топот погони. Не чуя ног, взбегает женщина на вершину и, вскинув руку, машет, машет платком, как флагом. Она видит вышку — должны видеть и ее сигнал. И тут что-то тяжелое обрушилось на ее голову. Колыхнулась вышка, перевернулась и вместе со светом пропала в густом красном тумане.

Больше ничего не помнила Анна Тимофеевна. Лишь потом узнала от ребят, что в ту же минуту, когда она взмахнула платком, наряд пограничников с ищейкой уже бежал по следу лазутчиков к той самой высоте…

Бушуют в долине бурь тугие ветры, сгоняют с крутых склонов снег, метут щебенку. Но ни на час, ни на минуту в ветробое не смыкают глаз дозоры. Вот и сейчас наряд уходит на передний край Отчизны. Долгим взглядом провожает его майор Меньшов. Он знает, что его солдаты, как и вчера, позавчера, готовы нынче к любому испытанию. Потому что здесь они не просто служат, а каждый день и каждый час проходят суровую школу мужества, верности народу, партии, стране.

Горьким был отпуск у рядового Бориса Салахаева. Ездил солдат проститься с матерью, проводить ее в последний путь. Возвратился в часть хмурым, замкнутым. При каждом удобном случае стремился уединиться. Товарищи не приставали к нему с расспросами, соболезнованиями: время — лучший врач.

Но вышло иначе. Борис все больше уходил в себя. А вскоре случилось ЧП: Салахаев совершил дисциплинарный проступок. За это ему здорово досталось на комсомольском собрании. Строго наказал его и командир. И солдат сник. Стал раздражительным, вспыльчивым. Его настроение отразилось и на боевой работе: то рука «сорвется» при передаче, то радиограмму примет неточно.

Трудно сказать, чем бы вся эта история кончилась, если бы…

Дело шло к отбою. Связисты отдыхали, наслаждаясь вечерней прохладой. Веселое оживление царило на волейбольной площадке. В курилке то и дело раздавались взрывы хохота. Большую компанию собрал вокруг себя москвич Саша Лопухов. Растягивая до отказа меха гармони, он не очень верно, но громко пел едкие солдатские частушки. Все развлекались от души, так же, как и трудились нынче на полевых занятиях. И только Салахаев не участвовал в этом веселье. Он неподвижно сидел на отдаленной скамейке. Издали могло даже показаться, что солдат любуется закатом. Однако все понимали, что ему сейчас не до красот природы.

Борис даже вздрогнул, когда рядом присел ефрейтор Валерий Балабанов. Некоторое время они молчали. Валерий предложил сигарету. Закурили. Как-то сам собой завязался разговор. Сначала односложный, ничего не значащий. Посетовали на жару, вспомнили последний фильм.

Незаметно Балабанов стал расспрашивать о серьезных вещах: о случившемся, о настроении, о родителях.

— Понимаешь, нервы не выдержали, вот и сорвался, — нехотя ответил Салахаев. — С кем не бывает…

— Но ты ведь солдат, — возразил ему Балабанов.