Чтение онлайн

Тезис о новых войнах не позволяет уловить динамику новой экологии войны как противоречивого пространства, порождающего Радикальную войну. Таким образом, в большинстве своем книги о войне лишь по касательной рассматривают войну и ее репрезентацию. Это становится очевидным при рассмотрении перехода от объяснения войны в терминах моделей войны "государство против государства" - моделей, которые подчеркивали способ, которым технологии структурировали и сделали понятным хаос битвы (Bousquet 2008; Lindsay 2020), - к тем, которые пытались осмыслить глобальные повстанческие движения, терроризм и политический ислам (Kilcullen 2009; Devji 2005, 2009). Хотя литература о повстанцах, терроризме и вызовах, бросаемых политическим исламом, в первую очередь была обусловлена событиями 11 сентября и GWOT, ее истоки лежат в дебатах о "новых и старых войнах" (Fukuyama 1992; Huntington 1996; Kaldor 1999; Shaw 2003; Munkler 2005) и стремлении американских военных совершить революцию в военном деле. Идея революции в военном деле имеет длинную траекторию, восходящую к середине XX века, но целью всегда было обеспечить опережающий военный потенциал Америки. Результатом этого стало развитие технологий, использующих преимущества, например, точности, скрытности, цифровой связи, сетей и революции в области разведки, наблюдения и рекогносцировки (Arquilla and Ronfeldt 1993; Krepinevich 1994; Hundley 1999; Rasmussen 2001; Lonsdale 2003; Kagan 2006; Coker 2012).

После 11 сентября, по мере того как вооруженные силы осваивали противоповстанческие действия, возможность кибератак, операции влияния и гипермедиа, в литературе произошел дальнейший отход от обсуждения противоповстанческих действий (Nagl 2005; Ucko 2009) в сторону стратегических коммуникаций, пропаганды поступков и психологической войны (Arquilla and Borer 2007; MacKinlay 2009; Bolt 2012; Freedman and Michaels 2013; Rid 2013; Briant 2015a, 2015b). После вывода американских и коалиционных войск из Ирака в 2011 году эта работа уступила место новым текстам, критикующим контрповстанческую деятельность (Porch 2013; Smith and Jones 2015) или пытающимся осмыслить ход военных действий в Сирии, Крыму и Донецке (Lister 2015; Hashim 2018; Fridman 2018).

Вслед за тем, как стремительно меняются способы ведения войны, мы стали свидетелями появления множества ярлыков для описания войны и военных действий. Эти "новые" парадигмы отражают тревожное признание того, что способы ведения войн меняются быстрее, чем наша способность их осмыслить. Так, после дебатов о новых и старых войнах в начале 2000-х годов мы имеем подходы к ведению войны четвертого поколения (Hammes 2004); глобальные повстанческие движения (Kilcullen 2009; MacKinlay 2009); нерегулярные войны (Rid and Hecker 2009); алгоритмические войны (Amoore 2009; Suchman 2020); война по доверенности (Hughes 2012; Mumford 2013); гибридная война (Hoffman 2007; Fridman 2018; Galeotti 2019); конфликт полного спектра (Jonsson and Seely 2015); неоднозначная и нелинейная война (Galeotti 2016); ускоренная война (Kallberg 2018; Carr 2018; Horowitz 2019a); серозоновая война (Echevarria 2016; Lohaus 2016; Jackson 2017; Wirtz 2017; Lupion 2018; Cormac and Aldrich 2018), теневая война (McFate 2019); полное спектральное доминирование (Ryan 2019); суррогатная война (Krieg and Rickli 2019); лиминальная война (Kilcullen 2020); асимметричные убийства (Renic 2020); информация на войне (Seib 2021); военный ИИ (Johnson 2021); варбот (Payne 2021); викарная война (Waldman 2021); война идентичности (Jacobsen 2021); и, благодаря Агентству перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, мозаичная война.

Многие из этих моделей войны и военных действий имеют общий корень в том, что они пытаются объяснить или разработать, как справиться с ощущаемым крахом бинарных категорий войны/мира, комбатанта/гражданского, внутреннего/внешнего. В этом отношении они стремятся объяснить войну как "пространство деятельности, которое этически неоднозначно, с неопределенными контурами" и "сложной внутренней структурой" (Fuller and Goffey 2012, p. 11). В отличие от тотальной войны, эти войны редко бывают войнами государства с государством, а чаще всего носят нерегулярный характер и ведутся по доверенности. Силы войны тянутся через морские и торговые пути (Khalili 2020) на Ближний Восток и иногда выливаются в террористические атаки в мегаполисах Европы и США. В то же время логистика войны прослеживается через периферийные регионы в Сомали, на Ближнем Востоке, в Сахеле, на Филиппинах и в других местах. Противники находятся за границей, но и внутренние угрозы возникают благодаря связям, которые люди устанавливают в Интернете. В войнах используются технологии, разработанные для обычных боев, и в то же время импровизированные, иногда созданные по проектам, предоставленным иностранными державами, и в то же время изготовленные из коммерчески доступных продуктов (Cronin 2020).

Распространение книг, пытающихся объяснить, как развивалась война после 11 сентября, показательно в нескольких отношениях. Клаузевицкие ученые, например, утверждают, что кустарное производство книг об изменении характера войны объясняется фундаментальным непониманием ее природы. Они утверждают, что бинарные категории войны и мира, комбатанта и гражданского лица, внутри и вне государства не распались друг на друга (Stoker and Whiteside 2020). Напротив, модные ярлыки, которые доминируют в современном мышлении о войне - гибридная, серая или лиминальная война - фокусируются на том, как ведется война, тогда как следовало бы сосредоточиться на политических целях, ради которых она ведется. Аналитики слишком сосредоточены на том, насколько масштабна война или какое оружие используется. Вместо этого они должны думать о том, почему государства вступают в войну и ради чего она ведется.

Фокус на том, как ведутся войны, неизбежно приводит к ситуации, в которой "тактическое становится политическим, в результате чего смысл войны становится самой войной" (Stoker 2019). Если война становится самоцелью, то неудивительно, что она вечна. Она вечна, потому что аналитики не понимают, что нужно сделать, чтобы определить политическую цель, а затем разработать, как согласовать использование военной силы для ее достижения. Это происходит потому, что они не понимают и не заинтересованы в определении политической цели войны и, следовательно, не могут сказать, как выглядит победа. Таким образом, для клаузевицев анализ ограниченной войны, в котором не взвешиваются затраты и выгоды по отношению к преследуемой политической цели, ведет лишь к политической и военной несогласованности.

По мнению теоретика-стратега Дональда Стокера, траектория развития мышления в области ограниченной войны имеет долгую историю, которая берет начало в первые годы холодной войны и продолжает формировать анализ после 11 сентября. В связи с возможностью обмена ядерными ударами между Соединенными Штатами и Советским Союзом, работы ключевых американских теоретиков-стратегов, таких как Бернард Броуди, Роберт Осгуд и Томас Шеллинг, были направлены на сдерживание конфликта в попытке предотвратить эскалацию войны до уровня атомного холокоста. Эти мыслители предпочитали строить свой подход к ограниченной войне с учетом возможности уничтожения человечества, чтобы малые войны не переросли в большие. При таком рассмотрении важно было ограничить политическую цель войны, чтобы избежать конфронтации. Вместо этого война была актом сигнализации, когда у воюющих сторон были общие интересы, по которым они пытались договориться о приемлемых результатах войны (Stoker 2019), чтобы предотвратить эскалацию.

Возникает вопрос, почему западные лидеры не смогли принять военные стратегии, которые привели бы к достижению политической цели войны. Одна из причин этого заключается в том, что политические лидеры не смогли должным образом определить соответствующие цели войн, которые они решили вести. Вместо этого, изолированные от реальности своих решений плохой стратегической теорией, повторяемой учеными и внешнеполитическим истеблишментом, они хеджируют и надеются избежать информирования общественности о том, почему военная сила используется именно так, как она используется. В результате происходит ненужная трата ресурсов и бессмысленная гибель мирных жителей и солдат. Это означает, что "у западных демократий есть глубокая проблема: их политические и военные лидеры слишком часто не понимают, как думать о ведении войн, и поэтому не ведут их эффективно" (Стокер, 2019). Еще хуже то, что они не справляются с этой задачей, по крайней мере, со времен Корейской войны.

Как отмечает ряд комментаторов в связи с разработкой британской стратегии, неспособность мыслить стратегически характерна не только для Соединенных Штатов, но, похоже, является эндемической. Так, например, профессор Хью Страхан пишет, что "стратегическая теория не смогла предоставить инструменты, с помощью которых можно было бы изучить конфликты, которые сейчас ведутся" (Strachan 2008, p. 51). В то же время размышления о политических целях, а не о военных средствах, ускользнули и от британской военно-политической элиты. Поэтому профессора Пол Корниш и Эндрю Дорман возвращаются к первым принципам, пытаясь объяснить взаимосвязь между политикой и военной стратегией в связи с неспособностью правительства Блэра соотнести средства и цели (Cornish and Dorman 2009). Патрик Портер идет дальше и на сайте отмечает, что Британия не смогла "разработать стратегию, которая отражала бы не только ее устремления, но и ее реальные интересы и возможности", объясняя это "интеллектуальным вакуумом в сердце британского государственного устройства" (Porter 2010, p. 6).

После поражений в Ираке и Афганистане это вызвало призывы к улучшению разработки стратегий, хотя различные части военно-политического истеблишмента пытались отвести от себя вину (Ford 2021). Здесь основное внимание уделяется написанию исторического повествования, объясняющего неудачи плохим финансированием или ударом в спину. Это привело некоторых к выводу, что определенная интерпретация стратегического беспорядка, которым стали Ирак и Афганистан, сформировалась в нарратив апологета. Утверждение состоит в том, что политики и государственные служащие не справлялись с работой по достижению победы в войне (Dixon 2019).

Однако в каждом из этих случаев преобладающей реакцией ученых была попытка укрепить клаузевицкую модель и напомнить практикам, что они позволили себе сползти к некачественному мышлению. При этом не ставится под сомнение возможность того, что теория не объясняет практику. Вместо этого, когда политики и вооруженные силы не достигают своих целей, их критикуют за то, что они не соответствуют идеалу. Эта критика еще более удивительна, если учесть, сколько денег США и Великобритания тратят на военно-гражданскую бюрократию, призванную поддерживать клаузевицкую модель принятия решений.