Чтение онлайн

Расследования Airwars выявили последствия воздушной кампании с точки зрения ущерба гражданскому населению. В итоге это вынудило вооруженные силы предоставить публичный отчет об использовании сбрасываемых с воздуха боеприпасов, чтобы объяснить, почему жертвами стали мирные жители. В результате коалиции во главе с США пришлось признать, что в результате авиаударов в Ираке и Сирии непреднамеренно погибло 1 321 гражданское лицо. Это все еще значительно меньше, чем от 8 135 до 13 032 жертв среди гражданского населения, которые, по оценкам Airwars, были получены из местных источников на основе 1 451 отдельного предполагаемого инцидента, и значительно меньше общего числа, о котором сообщают сами мирные жители, где число погибших в результате авиаударов составляет от 19 080 до 29 426 человек.

Но Airwars ставит под сомнение не только легитимность и законность авиаударов коалиции. Их расследования также ставят под сомнение методологию оценки боевого ущерба, используемую силами, возглавляемыми США. Таким образом, информатизация поля боя не только послужила делегитимации воздушной мощи, но и открыла вопросы о том, как вооруженные силы пытаются контролировать общественное понимание военной эффективности. Таким образом, цифровая революция выходит за рамки глобализации и реинжиниринга процессов или, говоря более медийным языком, переосмысления зрелищности и нарратива. Она также бросает вызов тому, как мы приходим к мысли об эффективности военной силы в XXI веке. Военные претензии приравниваются к статусу всех претензий, выдвигаемых в формирующейся посттрастовой среде, подвергаясь постоянному оспариванию и контр-оспариванию, законному со стороны граждан на местах и неправительственных организаций, например, но также задушенному безудержной дезинформацией, являющейся частью ежедневного медийного рациона многих людей. И именно здесь процветает радикальная война, использующая перегрузку данными и запутывание, чтобы подорвать само декларирование целей и демонстрацию их реализации, которые когда-то были основой достоверных военных угроз.

Природа этого вызова такова, что его нельзя решить простым ужесточением методов применения вооруженной силы. Постоянное накопление более подробного свода военных доктрин недостаточно для решения проблемы, порожденной взрывом данных. Действительно, как показали войны в Ираке, Афганистане, Сирии и на Украине, акцент военной доктрины на координации военных действий для достижения тактических результатов - разрушение мостов для перерезания линий снабжения или возведение укреплений для защиты линий связи - является лишь одним из аспектов современной войны.

Как показали недавние войны, еще большее значение имеет то, как война преподносится и оформляется в виде медийного зрелища, призванного привлечь внимание, мотивировать участников и привлечь новобранцев. ИГ особенно преуспело в этом, разработав сложные и хорошо продуманные сообщения в социальных сетях, направленные на привлечение иностранных бойцов в ряды авангарда, который строит новое государство на территории Ирака и Сирии (Ingram, Whiteside and Winter 2020). В этом отношении перформативность войны и ее фетишизация взрывов, боевой одежды и техники, формируемая через новые и цифровые поля восприятия, не менее, если не более важна. Вооруженные силы неизбежно пытаются управлять применением силы, даже если они пытаются взять под контроль нарратив. Однако "Радикальная война" выходит за рамки военной доктрины, в центре внимания которой находится информационная война.

Это наиболее очевидно в США, где рутинизация войны в связи с ее повседневным и постоянным появлением в СМИ парадоксальным образом сделала войну невидимой. Даже когда компании социальных сетей потеряли контроль над своими данными, как утверждают Джон Луис Люкайтс и Джон Симонс, именно "нормализация войны сделала ее одновременно гипервизуальной и незаметной" (Lucaites and Simons 2017, p. 3). Дело не только в том, что цифровые медиа и переизбыток данных исказили восприятие, но и в том, что это искажение действует по спектру: от скрытого до открытого. Именно последнее - насыщенная видимость войны и ее последствий - больше не функционирует так, как от нее все еще ожидали. Эта неуместная вера в силу образа страдания обеспечивает наибольшее прикрытие для продолжения радикальной войны, и именно в этом пространстве военные не могут взять под контроль логистику восприятия.

Таким образом, восприятие войны как затушевывается, так и фиксируется этим взрывом данных. Иногда целью является намеренное затушевывание намерений, сокрытие реальности войны в тех частях мира, о которых государство предпочло бы, чтобы мы не знали - как, например, британское правительство, скрывая предоставление оружия йеменским войскам, предоставило его Саудовской Аравии, отрицая при этом его конечное использование в войне в Йемене. Иногда война просто затушевывается из-за чрезмерного воздействия, притупляя способность к осмыслению даже самых, казалось бы, гиперинформированных цифровых граждан. Иногда, как в случае с сомнительным признанием британских Королевских ВВС о том, что в ходе их воздушной кампании в Сирии был убит всего один мирный житель, она затушевывается военными бюрократами, которые предпочитают не искать данные, чтобы избежать сложных вопросов. А иногда компании, работающие в социальных сетях, сами оказываются в плену войны, поскольку стремятся привлечь пользователей, используя избыток информации о войне.

Способ организации современных информационных инфраструктур подразумевает постоянство цифровых данных. Однако, как подсчитали в Airwars, данные о конкретных военных событиях в Сирии остаются стабильными в Интернете всего около года. После этого данные распадаются: видеофайлы удаляются, гиперссылки ломаются. Однако целенаправленность архивного накопления еще больше усложняется возникающим набором способов использования цифровых следов. И этот процесс распада, по сути, подчеркивает определенные голоса и пересматривает дебаты, которые определяют построение будущих нарративов. Следовательно, цифровые материалы способствуют освещению войны из открытых источников. Но это происходит на основе хрупкой и разрушающейся информационной экологии, которая сама по себе является производной от намеренного желания хранить данные и продуктом случайного процесса, в ходе которого данные накапливаются и разрушаются. Эти особенности являются не только результатом того, что отдельные люди и военные институты теряют контроль над собственными данными, но и заложены в структуру интернета. Это, в свою очередь, способствует тому, что онлайновые нарративы становятся объектом искажения и дезинформации.

Таким образом, "случайный архив" интернета (Moss and Thomas 2018) и социальных сетей позволил новым субъектам в стиле НПО исследовать и сохранять военные преступления, а также бросить вызов "черной прозрачности" (Metahaven 2015). Однако степень, в которой даже усилия этих субъектов в области криминалистики позволяют получить стабильный и полный отчет о событиях, вызывает сомнения. Наблюдение, цифровое разложение и случайный архив, особенно перед лицом тех, кто работает над распространением дезинформации, затуманивают причинно-следственные связи и заставляют нас сомневаться в легитимности вооруженной силы, даже если это влечет нас к теории заговора.

В этом контексте какие свидетельства и доказательства военных преступлений могут быть использованы международными юристами? Когда пропагандисты используют в своих целях глубинные структуры Интернета, легко понять, что дезинформация XXI века не только запутывает и усложняет реальность, но и на более фундаментальном уровне заставляет многих усомниться в связи между военными действиями и политическим эффектом. Вооруженные силы могут представлять те или иные доказательства, оправдывающие их действия. Тем не менее, их нарративы должны пройти испытание социальными сетями. Здесь обилие голосов и образов быстро заставляет онлайн-мир формировать мнения и делать собственные выводы, определяя то, как политики реагируют или пытаются вести дискуссию. В этом отношении, как напоминает нам помилование президентом Трампом в ноябре 2019 года "морского котика" Эдварда Галлахера, даже демократически избранные лидеры готовы не замечать незаконных проступков, если это поможет разжечь дискуссии в Twitter, которые оттолкнут политических противников и укрепят поддержку избирателей.

Если не принимать во внимание попытку Трампа извлечь политическую выгоду, дело Галлахера также говорит нам кое-что о военной культуре и цифровом архиве. Галлахер был начальником Сил специальных операций, осужденным за незаконное позирование для фотографии с мертвым иракским пленным после битвы за Мосул в мае 2017 года. Учитывая то, как фотографии распространялись в цифровом формате, Галлахер явно не опасался, что его ближайшее окружение выдаст его как человека, нарушающего закон. Однако в тот момент, когда эти снимки стали очевидны для аудитории за пределами его окружения, коллеги Галлахера по "Морским котикам" дали показания против него. В данном случае предположение о том, что вооруженные силы должны действовать в рамках закона, в конечном итоге было подкреплено воспроизводимостью цифровых носителей.

Цифровые архивы войны, таким образом, распределены неравномерно и не всем доступны в равной степени. И случай Галлахера, и пример сирийской гражданской войны выявляют ряд скрытых проблем в том, как данные об этих войнах хранятся, индексируются, архивируются и извлекаются для последующего использования. Статус цифрового архива с точки зрения его создания, достоверности, права собственности и конечности находится в очень сильной динамике, что добавляет двусмысленности Радикальной войне (включая ее начало и конец). Понимание и легитимность войны, особенно в современной западной культуре, так сильно связаны с памятью о ней, что невозможно игнорировать поразительный масштаб, разложение данных, потенциальное использование и злоупотребление появляющимися цифровыми архивами войны.