Чтение онлайн

[i]Потребовалось некоторое время для того, чтобы все улеглось, но нечто, напоминающее последовательную доктрину пандемического шока, начинает вырисовываться. Назовем это "Экранным новым соглашением". Гораздо более высокотехнологичное, чем все, что мы видели во время предыдущих катастроф, будущее, которое спешно создается в то время, как трупы все еще накапливаются, рассматривает наши последние недели физической изоляции не как болезненную необходимость для спасения жизней, а как живую лабораторию для постоянного - и очень прибыльного - будущего без прикосновений.

Кляйн считает, что пандемия предоставляет правительству и большим технологиям оптимальную возможность для сотрудничества в "будущем, в котором каждый наш шаг, каждое наше слово, все наши отношения будут отслеживаться, прослеживаться и обрабатываться с помощью данных".

Кризис COVID-19 - идеальный шторм для "Радикальной войны". После многих лет уступки доступа к нашим личным данным в обмен на все более и более свободную цифровую жизнь и работу, население оказалось в наиболее уязвимом положении, став объектом массовых экспериментов в рамках партисипативной слежки. Враг, созданный на основе этого оружейного архива, не будет демонизированным лидером, заклейменным и упрощенным как добро и зло для анонимной аудитории MSM. Вместо этого врагом станет тот, кто и что появится из цифрового архива, как часть обыденного процесса идентификации и нацеливания на человека.

Как мы утверждали в Глава 1именно привычное использование смартфона - и обещание удобства и персонализации без трения - делает нас менее осознанными или менее готовыми к полноценному взаимодействию с угрозой, которую представляет собой информатизация всего обыденного, включая то, куда мы идем и кого встречаем. Именно смартфон предлагает целые группы населения в качестве потенциальных мишеней, делая его структурной особенностью полей сражений Радикальной войны, полей сражений, которые мы добровольно создаем своим собственным участием. И все же, несмотря на то, что смартфон появляется благодаря часто кажущемуся бездействующим, но мгновенно доступным цифровым архивам, именно постоянное видеонаблюдение в реальном времени и почти мгновенное запоминание изображений данных опосредует то, как работает память и история в XXI веке. Эти опосредованные интерпретации происходят не случайно, а возникают благодаря взглядам инженеров-электронщиков и разработчиков программного обеспечения, которые конструируют эти системы систем.

С одной стороны, исчезновение культового врага отчасти объясняется нестабильностью некоторых государств после окончания холодной войны и их погружением в сложные гражданские войны. В то же время символика зла, годами воплощавшаяся в удобных врагах с помощью в основном услужливых западных мейнстримных СМИ, также была разрушена появлением нетрадиционных медиа в новой экологии войны. Таким образом, падение этого врага также является симптомом того, что мы обозначили как кризис репрезентации. Но войны в таких странах, как Ирак и Ливия, последовавшие за смещением диктаторов и правительств, - это не только символ провала военных интервенций и западных концепций военно-гражданских отношений двадцатого века. Она также отражает фундаментальные изменения в репрезентации войны в цифровом архиве и ее обрамлении в общей памяти. Эта социотехническая совокупность не просто является следствием относительной слабости государственной власти в международном порядке, но, что более точно, свидетельствует об успехе западной "цивилизационной войны" (Brauman 2019) над информационными инфраструктурами тех, кто теперь от них зависит.

Диаграмма: Управление

ТЕХНОЛОГИИ КОНТРОЛЯ

Приложения для отслеживания контактов COVID-19 представляют собой полезную линзу, через которую можно рассматривать современные технологии контроля. Проблема, с которой столкнулись разработчики во Франции и Великобритании, заключалась в том, что компании Apple и Google могли определять, как будут работать эти приложения и можно ли передавать личные данные государственным органам здравоохранения. Избранному правительству с трудом удалось убедить компании Силиконовой долины ослабить настройки конфиденциальности в своих операционных системах, фактически оставив Apple и Google возможность "понимать мир и вмешиваться в него, при этом правдиво заявляя, что они никогда не видели ничьих личных данных". Большие технологии могут использовать свою инфраструктурную мощь, чтобы диктовать суверенным правительствам, как использовать персональные данные.

В борьбе за контроль над отношениями между данными и вниманием многое зависит от неравномерного распределения информационных инфраструктур новой военной экологии. Правительство может быть суверенным, но у больших технологий есть средства для осуществления социальных изменений. Большие технологии создали транснациональные инфраструктуры, которые сделали возможными многочисленные траектории данных, взорвавшие наше понимание войны и глубоко опосредованно повлиявшие на наше восприятие мира. Однако в процессе своего развития информационные системы, обеспечивающие войну XXI века, были неравномерно распределены по всему миру. Эта неравномерность пересматривает цифровые разрывы всевозможными способами, создавая идеальные возможности для военной эксплуатации и разрушая старые, устоявшиеся категории войны, изменяя способ производства знаний о сражении.

В этой новой экологии войны война за контроль над этими инфраструктурами простирается от поля боя до технологических платформ, которые позволяют и совместно конструируют современный опыт. Нелегко понять, как проявляется этот "код/пространство", пока сами технологии контроля не станут известны, чем они являются (Bridle 2019). Так, только когда игра дополненной реальности Pokemon GO станет феноменом в Москве, мы сможем увидеть, что Кремль окружен искажающим GPS-полем, которое не позволяет игрокам приобретать покемонов, а иностранным агентам - снимать GPS-координаты для целей слежения и наведения на цель. Только через эти повседневные процессы разрывов можно выявить эту реальность, показывая, как цифровой мир перестраивает социальные отношения внутри страны, даже если он раскрывает новые измерения в вопросах, связанных с войной.

В XXI веке информационные инфраструктуры перестраивают вооруженные силы так же, как Uber переписал порядок заказа такси, а Airbnb помог найти жилье для отдыха. Проще говоря, радикальной войной не могут управлять только военные. Ее нельзя разделить на аккуратные доктринальные, физические, информационные и когнитивные области (Alberts et al. 2001), потому что новая экология войны всегда в действии и всегда участвует: ее инфраструктуры представляют собой тот самый путь, по которому мы формируем наше понимание войны. Это неизбежно оказывает дезориентирующее воздействие на военные бюрократии, которые продолжают организовывать свою деятельность в соответствии с измерениями двадцатого века, связанными с тем, что находится внутри государства и что является внешним по отношению к нему (Walker 1992). В результате акцент делается на том, как технологи внедряют организацию и системы, необходимые для того, чтобы помочь вооруженным силам действовать по-новому. Неудивительно, что это также приводит к тому, что технологи занимают ведущее место в формировании того, как вооруженные силы думают о войне. Возникающая ситуация - это не война ранней европейской истории, где перспективное государство является лишь одним из многих других субъектов, пытающихся завоевать гегемонистский суверенитет с помощью военной силы (Tilly 1985). Скорее, мы наблюдаем битву за контроль между теми, кто проектирует и создает информационные инфраструктуры в США в Силиконовой долине, в Китае в Чжунгуаньцуне и в России в Сколково (Dear 2019; Kania 2019; Lewis 2019), и государственными бюрократиями, которые пытаются сформировать и направить технологов четвертого измерения на поля сражений XXI века.

Последствия этого процесса можно наблюдать в самых разных местах, включая борьбу за людей, обладающих необходимыми навыками для проектирования, создания и обслуживания этих современных информационных инфраструктур. Это отражается в непомерной стоимости жилья в районе залива Северной Калифорнии и соответствующей бездомности в центре Сан-Франциско. Но это также проявляется в милитаризации этих инфраструктур в масштабах всего общества. Это включает в себя передачу технологий из общественной сферы в военную, применение архивных инструментов для краудсорсинга военной истории и переквалификацию ветеранов в инженеров-программистов. Так, ветераны GWOT, например, теперь кодируют javascript, как будто проходят курс обучения. В вооруженных силах США mIRC, свободный и открытый тип Internet Relay Chat, представляет собой "оружие выбора" для выравнивания строгой иерархии в армии и обеспечения связи между командованиями, уровнями безопасности и партнерами по альянсу. А для создания новых гражданских военных историков Operation War Diary использует Zooniverse, онлайновую веб-платформу, которая помогает краудсорсингу изучать архивы Первой мировой войны, массируя исследовательский опыт пользователей для целей академического и общественного взаимодействия.

Нигде этот процесс милитаризации не проявляется так явно, как на хакатонах, спонсируемых Министерством обороны. Хотя невоенные хакатоны появились еще в начале 1980-х годов, Министерство обороны США было обеспокоено тем, что американские войска утратили свое технологическое преимущество, и в 2016 году инициировало ряд инициатив, призванных объединить на одной орбите талантливых инженеров-программистов, материаловедов, аспирантов, ученых, консультантов по управлению, венчурных капиталистов и бойцов. Не имея возможности самостоятельно разрабатывать ИИ, Министерство обороны полагается на такие компании, как Google. Но поскольку сотрудники Google возражают против работы над проектами для американских военных, очевидно, что правительству США предстоит сделать многое, чтобы убедить технологических гигантов из Сан-Франциско направить свою энергию на достижение стратегических целей США. Это, в свою очередь, побудило серийного технологического предпринимателя Питера Тиля, основателя компании Palantir, заявить, что то, что "хорошо для Google", "плохо для Америки". Какими бы неправдоподобными и причудливыми ни казались эти двухдневные мероприятия, эти хакатоны социально сконструированы, чтобы убедить американских работников сферы знаний в важности развития американских информационных инфраструктур, которые решают задачи, поставленные военными США. В результате гражданские "технари" из элитных колледжей встречаются с фронтовиками и обсуждают, как они могут разработать технологию для решения проблем на поле боя, продвижения "миссии" и спасения жизней.

Возможно, хакатон не вызывает того же чувства благоговения, что вид авианосца XX века, стреляющего и ловящего с полетной палубы самолеты F-18 Hornets, но важно не недооценивать огромную культурную силу, которую представляют собой эти события. Хакатон - это ответ на устаревшие методы приобретения, когда бюрократии требуется не менее пяти лет, чтобы перейти от идеи к ее реализации, и он олицетворяет собой цифровую серебряную пулю для устаревших, слишком иерархичных и невосприимчивых военно-гражданских структур. В этом смысле хакатон - это не просто инновационное мероприятие, но и символ попытки полностью перевернуть представление о том, как DoD США ведет свою деятельность. Цель состоит в том, чтобы изменить этику оборонных закупок США в направлениях, которые были заложены сетевыми предпринимателями, развившимися в результате революции в микрокомпьютинге 1980-х годов. Уходя корнями в культуру, которая берет свое начало в контркультурном сообществе хакеров и хиппи, эти предприниматели стремились уйти от традиционных и разрушенных структур управления и переделать общество с помощью сетевых персональных компьютеров по более непосредственным и партисипативным принципам (Turner 2008). Таким образом, хакатон признает, что Министерство обороны США не владеет процессами цифровизации, а должно реагировать на то, как технологические изменения перестраивают социальный опыт тех, кто участвует в управлении. Таким образом, хакатон представляет собой попытку политиков и влиятельных лиц Кремниевой долины привнести цифровую революцию в последний из аналоговых, иерархических и бюрократических бастионов двадцатого века.