Чтение онлайн

Учитывая амбиции, стоящие за хакатоном, создание работоспособных технологий, которые могли бы решить проблемы поля боя, во многом вторично по отношению к основной повестке дня, которая определяет появление этих мероприятий. Создание сети высококвалифицированных специалистов за пределами Министерства обороны - это явная цель организаторов конференции. Настоящая же цель - отразить цифровой опыт в бюрократии, формируя мышление и захватывая воображение будущих технологов в том, что лучше всего можно описать как войну за таланты. Проще говоря, в Министерстве обороны США не хватает талантливых людей, работающих на стыке между вооруженными силами и цифровыми проблемами, которые гражданские технологические предприниматели начала XXI века создали для современных военных. Если необходимо привлечь технологов к решению оборонных задач, перед организаторами хакатонов встает вопрос: как склонить талантливых людей к выводу, что их будущее связано с военно-инновационным комплексом, а не направить их на альтернативные общественные или коммерческие проекты в четвертом измерении.

В этом отношении вопрос не в том, как СМИ управляют повесткой дня, процессом, каналами или инструментами коммуникации (de Franco 2012). Участники войны - это, по большому счету, одно и то же. Вопрос в том, как выиграть войну в захламленном ментальном пространстве, которое Вирилио называет серой экологией (Virilio 2009), чтобы захватить то, что сейчас является "экономией внимания" (Goldhaber 1997; Wu 2016). Как же тогда создается опыт, чтобы захватить внимание, "когда внимания мало, а информации много" (Broadbent and Lobet-Maris 2014), а цифровые инфраструктуры в значительной степени неподвластны какому-либо отдельному субъекту? И как создаются информационные инфраструктуры - будь то инженеры, возводящие телекоммуникационные мачты, или разработчики искусственного интеллекта, пытающиеся сохранить контроль над веб-платформами, которые сегодня занимают время миллиардов людей.
– используются для сохранения контроля над цифровыми разрывами, которые их поддерживают (Ball 2020)?

Манипулирование цифровым разделением

Привлечь к себе внимание в условиях избытка данных, когда 96,7 % населения планеты имеют доступ к мобильной сотовой связи, 93,1 % - к сети 3G и 84,7 % - к сети 4G, - это одно. Совсем другое дело - использование цифровых разрывов, характерных для неравномерного распределения информационной инфраструктуры . На одном конце цифрового разрыва мы видим постоянную борьбу за контроль над проектированием и развитием метаинфраструктур новой военной экологии. Здесь большие пугающие истории колеблются между моделями цифрового общества, которые ограничены капитализмом наблюдения и государством наблюдения (Zuboff 2019), обрамляя, например, то, как жители Торонто описывают социальные инновации как "умные города", в то время как аналогичные технологии используются для притеснения уйгурского мусульманского населения в Синьцзяне.

Но создание информационного преимущества не только структурировано государственной идеологией; оно также является функцией инфраструктурных инвестиций, которые выходят далеко за пределы контроля государства. В этом отношении девять крупнейших технологических фирм мира - Google, Amazon, Apple, IBM, Microsoft и Facebook в США и Baidu, Alibaba и Tencent в Китае - занимают центральное место, доминируя в инвестициях в искусственный интеллект, машинное обучение, облачные вычисления и прогнозирование поведения людей на основе богатых контекстуальных данных (Webb 2019). Здесь капитализм наблюдения и государство наблюдения проявляются в виде технологий, которые наблюдают и манипулируют поведением, создают фальшивые лица, поддельные голоса и глубокие подделки, когда программные алгоритмы вычисляют, как изображение или видео с чьим-то лицом может быть подделано, чтобы человек сделал или сказал что-то, чего он на самом деле никогда не делал. Эти технологии направлены на воссоздание цифровых разрывов между людьми, живущими в условиях обилия информации.

На другом конце спектра, в тех частях мира, где Интернет и технологии, обеспечивающие его работу, были слабо развиты, цифровое неравенство навязывается более непосредственно через само оборудование: путем снижения стоимости интеллектуальных технологий, но предварительной конфигурации их с дезинформационной архитектурой, которая изменяет конфигурацию того, что можно увидеть. С одной стороны, речь идет об удобстве, возможности подключения и выборе. В то же время новые каналы коммуникации опосредуют внимание, которое при редакционной осторожности может быть использовано для политического эффекта. Например, Филиппины заполонили дешевые смартфоны. Это, в свою очередь, произвело революцию в проведении политических кампаний, позволив Родриго Дутерте использовать Facebook в качестве центральной платформы для своего избрания на пост президента. В рамках кампании, которая подчеркивала жесткий курс на борьбу с наркотиками, PR-стратеги Дутерте направили цифровых авторитетов, операторов фальшивых аккаунтов на уровне сообщества и низовых посредников на формирование общественных дебатов. В конечном итоге стратегия Дутерте вызвала волну вигилантизма в полиции и нарушение надлежащего правового процесса, а кульминацией стало санкционирование президентом убийств, направленных не только против наркоторговцев, но и против потребителей наркотиков в целом (Померанцев, 2019).

Но эти цифровые разрывы становятся особенно заметны, когда вы выходите непосредственно на поле боя. Ведь именно в горниле насилия мы можем начать разбирать, как одни избиратели сохраняют голос, а другие самоцензурируются или молчат. Возьмем, к примеру, сирийскую гражданскую войну. Если говорить о структуре и влиянии дигитализации, то более чем десятилетняя война в Сирии была катастрофической для сирийцев, но она оказалась очень полезной для тех, кто хочет понять и подготовиться к будущей войне. Так, мы стали свидетелями того, как Соединенные Штаты совершенствуют средства и методы целеуказания, которые они впервые разработали в первом десятилетии XXI века. В результате этих усилий война с беспилотниками, операции спецназа и миссии "убить/захватить" достигли вершины совершенства. В то же время ИГ продемонстрировало важность контроля над нарративами и манипулирования веб-сообщениями в целях вербовки, брендинга и государственного строительства (Зима 2019). Как следствие, мы наблюдаем смешение технологических и тактических инноваций, где старые и новые системы работают отдельно и вместе друг с другом, объединяясь и перестраивая боевые действия с помощью готовых технологий, чтобы создать оружие, которое в равной степени является киберпанком и сложным (Hashim 2018; Cronin 2020).

В разгар боевых действий гражданскому населению пришлось адаптировать свое поведение к меняющимся фронтам. Даже если доступ к интернету через проводную инфраструктуру, контролируемую правительством, остается ограниченным из-за перебоев с электричеством и повреждений от взрывов, развивается децентрализованная телекоммуникационная инфраструктура. По данным ООН, в июне 2017 года ежемесячная стоимость 40 гигабайт данных в сетях 3G или 4G составляла около 11 долларов США, что стало возможным благодаря инфраструктуре мобильной связи, использующей WiMax или Wi-Fi из турецких городов, которые предоставляют услуги подписки местным жителям, или спутниковой связи с интернет-кафе. Из двадцати интернет-провайдеров в Сирии три принадлежат правительству. Независимые спутниковые провайдеры запрещены правительством Асада, а владельцы киберкафе в районах, контролируемых правительством, должны получать лицензию от Министерства внутренних дел и следить за пользователями Интернета. Не имея возможности контролировать централизованную телекоммуникационную сеть, правительство может лишь частично ограничивать доступ к веб-контенту, цензурировать новости, удалять данные и в крайнем случае отключать доступ к интернету. В результате правительство вынуждено дополнять свой ограниченный контроль над интернетом жесткими уголовными наказаниями, задержаниями, слежкой, запугиванием и техническими атаками либо со стороны служб безопасности, либо со стороны Сирийской электронной армии - группы проправительственных хакеров, которые атакуют оппозиционные организации.

Вероятность того, что гражданские лица могут столкнуться с серьезными последствиями, не ограничивается подключением к неправильной сети на территории, контролируемой Асадом. Информационная среда внутри ИГ была столь же нестабильной, и по мере того, как фронты сражений перемещались, подключение к Интернету определяло поведение тех, кто следил за насилием. Например, тем, кто фиксирует свидетельства применения химического оружия, необходимо следить за тем, чтобы не загружать материалы, в которых называются имена жертв или делаются обвинения. Если вы подключитесь не к той сети или эта сеть будет захвачена врагом, называние людей может привести к непредвиденным негативным последствиям для всех участников. Кроме того, как отмечает НПО "Сирийский архив", даже при загрузке данных необходимо следить за тем, чтобы контент не был удален. Иногда удаление контента и аккаунтов происходит случайно. В то же время манипуляции с цифровыми записями открывают возможности для пропаганды. Для таких контент-платформ, как YouTube, это ставит алгоритмы модерации поискового контента на цифровые рубежи, что, в свою очередь, заставляет НПО вступать в гонку со временем, чтобы сохранить важные доказательства, чтобы в будущем военные преступления могли быть надлежащим образом преследованы.

Нестабильность архива в плане того, как платформы вроде YouTube решают, какой контент может быть размещен и сохранен, и поскольку противники теперь понимают, что они должны пытаться блокировать или ограничивать доступность загруженных материалов, указывает на многочисленные проблемы, связанные с поддержанием контроля над серой экологией. Как мы уже видели, цифровой архив претендует на то, чтобы стать непрерывным средством формирования нарратива в течение двадцати четырех часов в сутки и семи дней в неделю. Таким образом, манипулирование нарративом происходит в режиме 24/7, а война за контроль над ситуацией переносится непосредственно в центры обработки данных, расположенные на сайте в местах, удаленных от поля боя. Масштабы суматохи, вызванной этой постоянной суматохой, стали использоваться в качестве прототипа или "вечной войны". В результате платформы социальных сетей потеряли контроль над своей собственной платформой, и один из комментаторов заметил, что "эти кризисы развиваются быстрее, чем их создатели успевают их разрешить". Следовательно, компании, работающие в социальных сетях, должны прогнозировать технологические требования, необходимые для того, чтобы продолжать фиксировать этот опыт, тем самым предвосхищая требования тех, кто предвидит будущие события на поле боя. В этом отношении, как и конструкторы оружия, компании, подобные Facebook, должны быть в авангарде исследований и разработок в области ИИ, если они хотят сохранить хоть какой-то контроль над информационной средой, которая в противном случае может быть присвоена различными политическими, экономическими и криминальными игроками.

В результате возникает цикл ремедиации и премедиации, в котором прошлое, выраженное в Интернете, нарушается, трансформируется и распространяется в постоянной и все более жесткой петле обратной связи. Хотя этот процесс берет свое начало в Web 1.0 и проводных коммуникационных сетях двадцатого века, ускоренный цикл инноваций и изменений был спровоцирован стремлением получить больший контроль над цифровым опытом пользователей. Последовавший за этим крах бинарных категорий, между участником и наблюдателем, которые в иных случаях помогали нам понять смысл войны в серой экологии, еще больше ускорил цикл изменений в непрекращающейся и бесконечной борьбе за сохранение контроля над контентом. Это, в свою очередь, стало самоцелью, засасывая девять крупных технологических компаний в водоворот развития технологий. Здесь есть надежда, что, например, искусственный интеллект, машинное обучение и распознавание лиц вновь подтвердят способность определять закономерности данных в реальном времени и таким образом восстановить контроль над информационным цунами, которое создали технологические предприниматели Силиконовой долины.

Один из очевидных путей выхода из этого цикла исправления ситуации - атака на информационные инфраструктуры, обеспечивающие распространение данных. На самом изысканном конце этого спектра находятся кибератаки, которые либо выводят из строя компьютерные сети, либо повреждают или удаляют базы данных, либо отключают электросети и другие важные сети, обеспечивающие функционирование современных обществ. Как отмечает Энди Гринберг, наиболее очевидный пример связан с Украиной, которая, по его мнению, представляла собой "лабораторный тест" для проверки эффективности такого рода действий. На более прямом конце спектра целей находится физическая инфраструктура, такая как мачты мобильных телефонов и другие части проводной телекоммуникационной инфраструктуры (Berman, Felter and Shapiro 2018), которые контролируют и обеспечивают передачу данных и связь. В последнем случае физическое отключение коммуникационной сети лишает повстанцев и террористов возможности координировать действия, приводить в действие СВУ с помощью мобильных телефонов, а также записывать и загружать взрывы и последующие засады, которые служат источником пропаганды в Интернете. Некоторые ученые обобщили данные и утверждают, что существует сильная корреляция между нападениями на физическую инфраструктуру и тем эффектом, который это оказывает на политическое насилие (Berman, Felter and Shapiro 2018). Другие, напротив, утверждают, что кибератаки в военное время мало что изменили на поле боя (Костюк и Жуков, 2017). Как бы то ни было, физические инфраструктуры подвергаются кибер- или кинетическим атакам, поскольку военные считают, что распространение коммуникационных сетей влияет на политические нарративы, оправдывающие войну, и поддерживает их. Таким образом, лишая людей возможности пользоваться этими сетями, военные могут формировать системы конкурентного контроля, которые дестимулируют одни виды поведения и стимулируют другие (Kilcullen 2013).