Чтение онлайн

— Тогда поехали, — сказала она, будто догадалась, сколько у него денег в кармане.

Они свернули за угол, где находились две гостиницы и музей и откуда начиналась широкая авеню, ведущая к университету, поставили машину и направились к лифту, чтобы подняться на второй этаж. Но Ал вспомнил, что там могут оказаться его приятели — тогда от них не отделаться. Поэтому он предложил пойти в зал на первом этаже. В укромном уголке они были одни. Лиза сбросила пальто и осталась в строгом черном платье. Она откинулась на спинку красного кожаного кресла с бокалом «кровавой Мэри» в руке. Он взял шотландское виски.

Ал осторожно искал подступы к ней, его глаза вопрошали: кто ты? Он поинтересовался, какие события произошли в ее жизни за это время, и она небрежно ответила:

— Ничего особенного.

Жгучее любопытство в его глазах льстило ей. Пожав плечами, она сказала, что жизнь ее, как видно, несколько хаотична, может быть даже более хаотична, чем его. Если он помнит — впрочем, собственно, почему он должен помнить? — в университете она сначала занималась психологией, затем психология ей наскучила, и она перешла на искусство. И тоже бросила. Она может себе это позволить. Отец у нее крупный маклер, живет на Багамах и каждые три месяца присылает ей чек. Она катается на лыжах, играет в теннис.

А он играет в теннис? Она готова держать пари, что побьет его. Что же касается ее работы на телевидении, работа как работа, бывает интересно, бывает скучно. Ее начальник, милый, скромный, женатый человек, как будто немного ее побаивается.

— Еще бы не побаиваться, — сказал Ал.

— Это жестоко, Ал. Меня никто не боится.

— А полицейский?

— Но ты ведь не полицейский?

— Пока нет — ведь пока я еще и не профессор.

— Профессор?!

— А чем плохо быть профессором?

— Совсем неплохо. Разве что несколько отвлеченное занятие, я бы так сказала.

— Послушай, Лиза, — сказал он, — пятьсот лет назад я мог стать монахом, корпеть над манускриптами и пробивать себе дорогу среди крупных богословов, всех этих ловких малых, которые накалывали ангелов на булавки. Ну а теперь я в другой церкви, побольше и побогаче. Мы повсюду. Пятьсот лет назад ни один уважающий себя; принц без собственного духовного наставника не пошел бы и в нужник. А в наше время ни один крупный деятель, ни один политик не обходится без наставника. У каждого — свой Киссинджер. А ты говоришь «отвлеченное занятие»!

— Но ведь ты занимаешься изящной словесностью, Ал. Кого интересует язык?

— А кто задает тон в наше время? Кто направляет умы? Маклюэн — вот глашатай Мэдисон-авеню. Всего лишь профессор, писавший о Теннисоне, и все нынешние умники повторяют то, что сказал он. Кеннеди, Трюдо, Никсон — хочешь знать, отчего их речи смахивают на семинарские работы первокурсников, приступивших к изучению политических наук? Да потому, что их пишут ребята, понаторевшие в языке, а больше ничего и не требуется. Никсон хочет одного — чтобы его речи звучали.

— Однако у тебя есть собственная концепция, Ал, — вглядываясь в него, задумчиво сказала она. — Кого ни встретишь вокруг, никто ни о чем не думает, никто понятия не имеет, куда он идет. — Длинными сильными пальцами Лиза теребила салфеточку под своим бокалом. — Знаешь, мне нравится сидеть здесь с тобой, — вдруг призналась она и, взяв его руку, начала разглядывать ладонь. Потом нахмурилась.

— Что ты там углядела? — спросил Ал.

— Линию жизни. Ее каждый должен знать.

— А я вот не знаю.

— У тебя тут очень интересная линия.

— Ну тогда расскажи поподробнее.

— Да нет, пожалуй, не стоит. — И она опять нахмурилась.

— Почему ты не хочешь мне рассказать?

— Все рассказать?

— Ну конечно, Лиза. Надо же человеку знать, куда он держит путь!

— Что толку рассказывать? Ты ведь и так уверен, что знаешь.

— Но во что-то ведь надо верить.

— И во что же ты веришь, Ал?

— Я верю, — сосредоточенно глядя на нее, медленно начал он, — верю, что сейчас я еще чего-нибудь выпью.

Она моргнула, потом расхохоталась. Он всегда мечтал встретить женщину, которая так смеется: чуть хрипловатым, теплым смехом, идущим из самых глубин ее существа. Отсмеявшись, она сказала:

— Где же ты это подобрал?

— Я — ученый, — заявил он. — А первый завет для ученого: нашел — бери.

— Ладно, ученый, какие у тебя планы на лето?

— Водить такси. Кончить книгу. Может быть, съездить в Европу.

— Мне Европа очень нравится. А о чем книга?

— О выдающейся личности наших дней — о Мейлере.

— А-а, Мейлер, — улыбнувшись, сказала она. — Понимаю.

— Что понимаешь?

— Тебя понимаю. Мейлер — тут есть на чем порезвиться, правда ведь? — засмеялась она. — Тоже пойдешь маршем на Пентагон?

— Послушай, Лиза, — сказал он уже серьезно, как она и заслуживала, — я ведь не какой-то рутинер из прошлого века, отвлеченно взирающий на культуру. Ну уж нет! Знаешь, как называют в американском футболе игру на линии, где все позиции приготовлены для звезды, чтобы — она эффектно прорвалась? Это называют «играть в яме» — там ты принимаешь все удары, весь натиск. Вот где я хочу быть: все в себя вобрать и что-то из всего этого извлечь. Что-то важное для себя.

Слова лились сами собой. Рассуждая, Ал все приглядывался к ней в предвкушении новых открытий. Глаза у нее блестели. Шея длинная, на левой щеке маленькая родинка; кивнув, она облизнула губы.

Бар заполнялся. Мужчины приходили одни, без женщин, — вылощенные, элегантные, в дорогих костюмах. Маклеры, специалисты по рекламе, журналисты. Двое-трое поздоровались с Лизой. Ал, глядя, как она улыбнулась и помахала в ответ, испытал легкое раздражение. Обернуться он не соблаговолил. Она красивым, плавным движением снова откинулась на красную спинку, и Ал сказал себе, что Лиза очень притягательна в каждом жесте, в каждом движении — мягком, призывном. Улыбается каким-то своим мыслям, а он чувствует, как она следит за ним внутренним взглядом. Хладнокровно все проанализировав, он заключил, что странное выражение ее лица, которое поразило его в машине, того же свойства. Бессознательная уловка. А может, и сознательная. Секс-чары, подумал он. Ну так что же в этом плохого?

— Знаешь, Ал, а ты, оказывается, не такой, как я себе представляла. Я думала, ты позер. Да-да. А с тобой интересно поговорить. В нашем городе люди совсем разучились говорить друг с другом. Да и вообще разучились говорить. Никто ничем не интересуется. — Она дотронулась до его руки. — Ты только не сдавайся, Ал.

— Ты меня не знаешь, Лиза. Я как кукла-неваляшка — упаду и встану, упаду и встану.

— А поесть тебе не хочется? Мне очень.

— Поесть? — растерянно переспросил он.