Чтение онлайн

— Не называйте меня сынком, пожалуйста, — мягко попросил мутант. — Нет, вина я не пью. Мне нельзя.

Вступила Лиза:

— Не обижайся на дядю Сережу, Мишенька. Он хороший человек, но плохо воспитан. Уж я-то натерпелась больше всех.

— Понимаю, — буркнул мальчик, вновь принимаясь за мороженое.

Сергей Петрович продолжал с невинным видом.

— А почему нельзя, Миша? Я вот лично пью водочку лет с десяти и ничего. Как видишь, вырос здоровеньким.

— Неправда, — как-то вяло возразил мутант. — Первый раз вы попробовали водку после школы, когда вам было семнадцать лет.

После этих слов, брошенных вскользь, майор на некоторое время погрузился в тяжкое раздумье. У него даже под ложечкой закололо. Чудо-ребенок попал абсолютно в точку. Именно после школы, точнее, в ночь выпускного бала одноклассник Сережи, некто Витя Воробьев, хулиган и провокатор заманил его и еще троих пацанов в туалет, где они из граненого стакана по очереди выдули бутылку белоголовой, самой простой, стоившей тогда рублей десять или чуть больше. В цене майор, спустя почти двадцать лет, не был уверен, зато отлично помнил, как сделался в дупель пьяным и пошел выяснять отношения с Верочкой Щукиной, к которой полгода собирался подступить с решительным штурмом. И надо сказать, отлично выяснил. Они до утра, отбившись от класса, бродили по весеннему городу и нацеловались до одури, к тому же признались друг другу во взаимной вечной любви. К сожалению, роман не имел продолжения, но это уже другая история. После того случая Сережа долго считал, что стопка водки — самый надежный ключ к женскому сердцу, хотя впоследствии эта иллюзия развеялась, как и многие другие. Но каким образом мог узнать об этом Миша Горюхин?

Лиза озорно подмигнула суженому, догадавшись о смятении его чувств.

Сергей Петрович невольно перешел на уважительный тон, как если бы обращался ко взрослому человеку, а может быть, и к старшему по званию:

— Михаил извини, не знаю, как по отчеству…

— Можно без отчества, — разрешил мутант без тени улыбки. — Вообще-то Иванович.

— Так вот, Михаил Иванович, у нас тут просьбишка образовалась, Лиза, наверное, говорила… Не сможешь ли помочь?

— Смотря в чем. Я ведь под надзором. Подписку давал.

— Миша не имеет права сделать ничего такого, — пояснила Лиза, — что принесет вред людям.

— Что вы, что вы! — майор энергично махнул рукой. — Напротив. Если удастся, мы спасем замечательного человека. Или даже троих.

Мальчик доскреб из вазочки остатки мороженого, поморщился — и вазочка сама собой отползла на другой конец стола. Сергей Петрович уже не удивился. Подумаешь, телекинез.

— Очень трудно определить, — мутант поднял на Сергея Петровича глаза, полные пронзительной сини, — что можно делать, а что нельзя. Хотите спасти кого-то, а на самом деле его губите. И наоборот. Самая правильная позиция, когда речь идет о человеческой судьбе, — это не вмешиваться.

Майор поспешно разлил шампанское, Лиза раскраснелась от удовольствия.

— Думаю, Мишенька, ты не совсем прав. Наш случай особенный. Мы сами просим помощи, разве это не меняет дела?

Мальчик глубокомысленно пожевал перемазанными в мороженом губами. Теперь ему можно было дать и двадцать, и тридцать лет. Более того, майору показалось, что в его глазах, устремленных на Королькову, мелькнул чисто мужской интерес.

— Да, пожалуй, меняет, — согласился он. — Все же корректировка должна быть предельно щадящей. Почти невозможно предвидеть отдаленные результаты психовмешательства.

Может быть, я сплю, подумал о себе майор. Вслух спросил:

— Михаил Иванович, вы уверены, что управитесь за один сеанс?

Мутант перевел на него внимательный взгляд, по-прежнему ярко-синий, без опасной желтизны.

— Не беспокойтесь, Сергей Петрович. Уверен абсолютно. Как и в том, что вы сегодня торопились и надели майку наизнанку. — Он взглянул на изящные часики, небрежно болтавшиеся на тонком запястье. — Извините, господа, мне пора. Режим есть режим. Лиза, вы проводите меня до машины?

Оторопев, майор наблюдал, как они идут к выходу из кафе: высокая, стройная женщина в бледно-сером джинсовом костюме и худенький мальчик, как тростинка, с узкой спиной и длинными ногами. Когда парочка скрылась (Лиза не оглянулась), залпом осушил бокал шампанского и сунул в рот сигарету.

Лиза вернулась, победительно улыбаясь.

— Что это было? — натужно спросил майор.

Лиза чокнулась с бутылкой, глаза ее блестели точно так же, как шампанское.

— Сережа, он такой одинокий. У меня сердце разрывается.

— У него есть родители?

— Есть или нет — какая разница? Миша в этом мире один. Навсегда один. Понимаешь, какой это ужас?

Майор попытался представить, но не смог. Поднял бокал.

— За наших будущих детей, Лизавета.

— Пожалуйста, не будь таким циником, — попросила богиня спецназа.

Дарья Тимофеевна Меченок, входившая в группу «Варан», пользовалась у Санина особым доверием, с ней можно было поговорить о личном, о сокровенном, о чем больше не скажешь никому. Единственная женщина в группе, неизвестно почему променявшая бабью судьбу на суровую участь бойца, она сохранила в себе трогательную нежность ко всему сущему. Ее, сорокалетнюю, мужчины, даже те, кто старше, все как один называли «мамочкой», и это звучало так же естественно, как назвать ветер ветром, а воду — рекой. Когда она выслушивала очередную исповедь, ее лицо приобретало унылое выражение матери всех скорбей, но в зеленоватых глазах неизменно вспыхивали искорки добродушного смеха. Сказать, что ее любили, значит ничего не сказать. Бойцы «Варана», в большинстве своем, конечно, сознающие, что ведут безумную, грешную жизнь, за которую рано или поздно придется отчитываться, видели в ее чертах чуть ли не Божий образ, внушавший надежду на помилование. Дарья Тимофеевна приняла на свои худенькие плечи эту, казалось бы, ненужную ей сверхнагрузку и несла ее с неброским достоинством.

Так случилось, что вдвоем с полковником они сидели в номере гостиницы в городе Н. и ожидали двенадцати часов ночи, чтобы отправиться в казино «Лас-Вегас», где им предстояла довольно рискованная работа. Оба были в вечерних нарядах: полковник — в добротном английском костюме, белоснежной рубашке и с бутоньеркой в петлице; Дарья Тимофеевна — в ослепительном, изумрудного цвета, с блестками и переливами длинном платье, наглухо застегнутом на шее алмазной брошью и с абсолютно, до самых ягодиц открытой спиной. Высокая прическа со сброшенной на левое ухо светлой прядью, искусный макияж, подведенные к вискам глаза, отливавшие малахитом, пренебрежительная гримаска, которую она удерживала на лице уже более часа, превратили ее в холодную светскую львицу из тех, кто небрежно швыряет на зеленое сукно тысячедолларовые фишки и мужчинами вертит, как хочет. В городе Н. таких, возможно, еще не видали, да и в Москве их встретишь нечасто. Судя по мексиканским сериалам, такие холеные хищницы водятся исключительно в аристократических салонах свободного мира.

— Что тебя беспокоит, Санин? — мягко спросила Дарья Тимофеевна, прикоснувшись к его руке изящными длинными пальцами с накладными ногтями. — Не хочешь — не говори, но я же вижу, ты уже месяц как сам не свой.

— Видишь? — удивился Санин.

— Не только я, все ребята переживают.

— Этого еще не хватало! — Санин хотел возмутиться, но это ему не удалось. Привычному перед операцией размягчению способствовало ровное скворчание кондиционера, фарфоровые чашечки с кофе на столе, горький привкус сигареты (две штуки, не больше) и главное, конечно, присутствие безупречной Дарьи Тимофеевны.

И все же неистовая Светик Кузнечик торчала в башке, как гвоздь. Она теперь была с ним безотлучно, даже если ее не было рядом. Ее способность к выслеживанию казалась фантастической, и он больше не делал попыток от нее освободиться. Не далее как сегодня утром, отправляясь на вокзал, полковник переступил через нее, спавшую на коврике у входной двери, хотя мог поклясться, что с вечера ее не было в квартире. Это уже походило на легкое умопомешательство.

Их отношения продвинулись далеко. Еще дважды девушка пыталась его укокошить (один раз ножом, второй раз бросила в чай какой-то розовый шарик с ядом), но кроме этого между ними случилась и любовь, тоже несколько раз. От убийства к любви шебутная девица переходила так же легко, как пьяница запивает спирт водой, чтобы пуще разобрало. Соитие с ней напоминало уличную драку, в нем присутствовала какая-то ярость. Светик, отдаваясь, визжала и стонала, будто недодавленный машиной пес на дороге, исцарапала ему спину до крови, укусила в живот, но Санин входил в нее мощно, как делал всегда, ломая притворное сопротивление, — и вздрагивал, натыкаясь на ненавидящий, черный, ассирийский блеск обезумевших глаз.