Чтение онлайн

Весь пыл сразу куда-то делся, на душе было гадко, липко и страшно. «Надо домой, – решил Димка. – Там мама, там… кот». При мысли о коте стало легче. Димка вспомнил его радужную светящуюся шерсть, его тёплые жёлтые глаза, вспомнил, как хитро он выманивал за завтраком гренки, как потешно нападал на них и с удовольствием ел. «Надо домой!» – мальчик набрался смелости и спустился по лестнице в фойе, взял в гардеробе одежду, попрощался с Иваном Кузьмичом – охранником – и вышел во двор.

Воздух был уже по-зимнему морозным, листья на деревьях кое-где ещё болтались, но больше их было теперь на земле. Рыжий, пахнущий влагой и осенью ковёр, так и звал пройти, прошуршать по нему.

Димка поправил рюкзак и направился к дому. Но внезапно остановился – от берёзы, золотящейся в десятке шагов от него, отделилась тень. Эта была тень человека. Вот только человека не было. И тень не лежала на земле, она стояла, она покачивалась, делалась всё гуще и плотнее. У Димки вспотели ладони, в груди будто встал ком, мальчик хрипло вскрикнул и бросился бежать. Краем глаза он заметил, что тень устремилась за ним.

Бежать! Жгучий страх гнал его вперёд, рвал из груди сердце, сжимал горло, обжигал холодным ноябрьским воздухом всё его испуганной существо, спасающееся, если не от смерти, то от чего-то очень плохого.

Тень бежала за ним – Димка чувствовала её лопатками, он почти видел перед своим внутренним взором, как чёрные длинные пальцы тянутся к нему, хотят схватить. А потом был удар.

– Ты что, очумел, малец?

Мальчик ничего не понимая поднял голову вверх. «Федя?»

– А, так это ты, Димас? Чего ломишься, как лось через чащу?

Перед ним стоял Федя. Вернее, дядя Федя. Димка влетел в него на всей скорости. Другой бы не устоял, но Федя он… он тоже был патрульный, хоть и бывший.

Дядя Федя был ровесником его отца, когда-то они дружили. Работали вместе, пока Федя не запил. От чего запил? Отец этого не говорил. Только Федя частенько стал наведываться к Коготковым, то денег занять, то просто почесать языком. Мама его не любила. А вот Димке он нравился. Великанский, добрый, жал ему руку как взрослому: «Что, Димас? Как оно, молодое?» Вот только пахло от него перегаром, почти всегда.

– Что, Димас? Оглох что ли? – спросил Федя.

– А… – только и выдохнул мальчик. – Там…

На мгновение он задумался: «Стоит ли говорить?» Огляделся по сторонам – тени не было и следа. Всё вроде было нормально. Всё. Было. Хорошо. Неужели, показалось?

– Я бежал просто. Домой. Торопился.

– Понятно. Ты не носись так, ясно? Голову где-нибудь оставишь. Отец-то дома?

Димка посмотрел на Фёдора. Тот, кажется, был уже пьян, старая куртка распахнута, рубашка застёгнута не на те пуговицы. «Эх», – только и подумал Димка.

– Дома отец, – ответил он, поджав губы. – Только он денег тебе больше не даст. Так и сказал.

Фёдор стиснул челюсти. Было видно, как заходили желваки на небритом отёкшем лице.

«Что делать?» – Димке было жалко его. Он ещё не знал, что пьяницы часто вызывают жалость. Он был чистым искренним ребёнком, а потому…

– На вот, держи, – мальчишка вытащил из кармана помятую сторублёвку. – Я за неделю скопил.

Фёдор отшатнулся:

– Ты что это… малец? А ну, убери.

Димка заколебался. Высоченный Фёдор нависал над ним, как грозовое небо. Но только это небо – а мальчик чувствовал это ясно – само было от чего-то напугано. И вдруг, ему вспомнился кот, тёплый, радужный кот встал у него перед глазами. И Димка решился, шагнул Феде навстречу, разжал его огромную руку и сунул в неё деньги.

– Потом отдашь, – сказал он и тут же побежал дальше.

А Фёдор стоял. Как фонарь, такой же огромный и сутулый. И светился. Тоже как фонарь, изнутри светился, и рука его сжимала бумажку с такой силой, что начинала дрожать. И весь мир дрожал, и глаза его отчего-то вдруг стали мокрыми.

– Отдам, – прошептал Фёдор. – Отдам.

Семён спускался по лестнице лёгкой мальчишеской походкой. Настроение было отличным, на ходу он насвистывал какую-то старую советскую песню. То ли «Монтажников», то ли «Подмосковные вечера», то ли обе вместе. Со слухом у него всегда были проблемы, а вот с душой – нет. Душа пела.

– Я встретил Вас, и всё былое… – пробасил Семён и остановился у двери Тимофевны. Хорошая это была дверь. Добротная, деревянная, даром, что не из сказки. Постучал кулачищем. Тишина.

– Избушка-избушка… – начал Семён.

За дверью послышались шаги, шершавые, но лёгкие, паутинные, с пришаркиваньем и бранью, точно кто в кулаке сухарь крошил. Звякнула цепочка, скрипнули петли, дверь открылась. На пороге стояла Агафья, блеклые её глаза пристально смотрели на гостя. Старуха уперла руки в боки, ощерилась беззубым ртом. «Ну, как есть, Баба Яга,» – подумал Семён.

А «Баба Яга» ухмыльнулась и вперилась в него взглядом так, что у него мурашки пошли по коже, и мир внутри и вокруг Семёна снова стал меняться. Конечно, ничего страшного не произошло: и руки, и ноги были на месте, но они вдруг стали какими-то чужими, незнакомыми, налились такой невиданной силой, что сам он себе стал казаться ни кем-нибудь, а русским богатырём. Сильным, статным, с гренками в животе.

– Здрасти, бабушка! – приветствовал богатырь Семён.

– Здрасти-мордасти, окаянный.

– Да ты, бабушка, на меня не серчай. Я забегался просто.

– Забегался, – передразнила его старуха.

– Ну да. А теперь вот вспомнил.

– Вспомнил он! Варвара поди сказала.

Богатырь кашлянул, ему вдруг страшно захотелось проведать коня – напоен ли, поточить меч, в общем, избежать разговора. Но Семён слабину не дал. Ни коня, ни меча у него не было, а совесть всё-таки была, он понуро посмотрел на старуху и пробасил, вполне по-богатырски:

Конец ознакомительного фрагмента.