Раиса Немчинская
Шрифт:
Как ни поздно легли спать, назавтра уже в шесть утра были в цирке. Дебюты дебютами, но репетиции должны идти по установленному распорядку.
Шесть девушек быстро поднялись по веревочным лестницам к длинной раме, подвешенной под самый купол почти над форгангом, и заняли свои места. Началась репетиция. Отрабатывалась синхронность исполнения трюков на бамбуках. Корелли забрался на галерею и оттуда, следя за девушками, подавал команду.
При одном из повторов ножных передних флажков Рая услышала окрик Корелли: «Ты, образина, куда ставишь ногу, ставь выше!» Она послушно сгруппировалась и, поставив свободную ногу чуть ли не рядом с той, что была в петле, быстро оттолкнулась от бамбука. Ее вырвало из петли ее же толчком. Тогда на петлях не было предохранительных хомутов, да к тому же размер петли не соответствовал маленькой пятке ее ноги. Рая полетела вниз, но не прямо вниз, а как бы вперед через весь манеж к главному проходу. Это было на следующий день после ее дебюта, 25 сентября.
Вот как она сама об этом вспоминала:
«Падать мне было высоко, метров пятнадцать. С момента, когда я почувствовала себя не связанной с аппаратом и осознала, что падаю, в памяти промелькнула вся моя жизнь. О чем я только не вспоминала, даже о похвале Гайера. Страх, пожалуй, жил в мозгу какую-то долю секунды. Главное, я решала, что делать, чтобы, падая, не изуродовать лицо. Это потому, что мгновенно встал в памяти рассказ кого-то из артистов, как одна гимнастка забыла надеть штрабаты и прямо спрыгнула вниз, разбив лицо. Согнув левую руку, я зажала ладонью нос, чтобы он не поломался при падении, и слегка от этого повернулась боком. Потом попыталась сгруппироваться.
Делать все это было трудно, меня как-то распластывало в воздухе…
Удар — и, кажется, меня не стало.
Очнулась я от услышанных слов: „Вот ваша хваленая ученица!“ Открыла глаза — вокруг меня уже стояли все участники номера и сам Корелли. В цирке больше никого не было. Когда меня подняли и хотели поставить на ноги, я впервые ощутила боль и попросила положить обратно. Наверное, была вызвана „скорая помощь“, так как кто-то в белом халате сказал: „Давайте идите, девочка!“
Конечно, я не пошла. На меня накинули пальто, и Корелли поднял меня на руки. Открылись дверцы кареты „скорой помощи“, и выдвинулись носилки, на которые меня положили. Когда их задвигали обратно, я потеряла сознание, предварительно ощутив себя бездомной собачонкой, которую поймали „собачники“ и бросили в свой страшный ящик.
Больница, куда меня привезли, находилась в Канавино, напротив ярмарки, а цирк в те годы стоял совсем в другом месте, в Гордеевке. Рентгеновские аппараты были плохие, а может быть, ими тогда еще неумело пользовались, но доктор (даже фамилию его помню — Дурмашкин) отнесся ко мне очень внимательно. „Девочка, если не хотите быть кривобокой, лежите только на спине и не шевелитесь“. Вот какой умный доктор был. Однако уже позже он меня очень удивил, задав вопрос: „Правда, что артисты цирка для гибкости костей купаются в молоке?“ Вот так-то. Руку положили в шину, и началось лежание в больнице.
Дни идут медленно, а я все лежу на спине. Не шевельнусь, не повернусь. Корелли уже уехали в Ленинград на открытие сезона. Скоро и все артисты разъедутся. Последний раз знаменитый жокей А. С. Серж присылает свою ученицу Надю с передачей. Вот и все. Я остаюсь одна. Но домой ничего не сообщаю.
Время идет. В семнадцать лет все срастается быстро — и тазобедренные кости и переломанные руки. Наконец, мне разрешают встать. Я встаю. Но сделать хотя бы шаг невозможно. Опять меня укладывают. Еще уходит время. И вот я уже стою и делаю шаг между кроватями. Это достижение.
Шаг за шагом я учусь снова ходить. Но лечение мое не окончено. Ведь в руке перелом-то оскольчатый, и между лучевой и локтевой костью застрял осколок, и в мышечной сумке тоже. Значит, нужно делать операцию. Дополнительного лечения требуют и кости таза. Для этого нужно ехать в Ленинград, там, в специальном институте, может быть, мне помогут.
В Ленинграде у меня дядя, бабушка. Но я им не пишу. Я написала Корелли. Он прислал за мной женщину, меня привезли в Москву, а оттуда я уже сама доехала до Ленинграда.
Прежде всего я пошла в цирк. Красивое большое здание, я еще не видела таких. На манеже праздник — свет, музыка, красивые артисты. Я смотрю на все это и думаю, сколько мне еще нужно промучиться в больнице, сколько затратить сил, чтобы снова подняться под купол цирка. И ведь мне нужно не просто работать, а блистать, выделяться, создать что-то новое, свое…»
Что можно сказать о приведенных выше словах, если отвлечься от подлинной судьбы гимнастки? Только одно — девичьи бредни. Мечтать, разумеется, никому не запрещено. Но не отрываясь же от реальной жизни. А действительность была, как ей и положено, груба и конкретна. Укороченная нога (результат неправильного срастания лобковой кости). Ограниченное движение тазобедренных суставов (следствие трещин костей таза). Неразгибающаяся в локте рука (осколок в мышечной сумке). В клинике Травматологического института (ныне это Институт имени профессора Вредена), главной экспериментальной базе страны, заинтересовались этим случаем, обещали помочь, но сразу же предупредили, что полного восстановления движений конечностей не гарантируют.
И недели не прошло после сложнейшей операции под общим наркозом, как, не снимая еще гипсовой повязки и шины, начали разрабатывать руку. По нескольку часов в день кисть так крутили, что нестерпимо ныло все тело. При этом левую ногу держали на вытяжении под постоянно меняющимся грузом. Помимо физических мучений, девушку одолевал страх, что от долгого лежания атрофируются мышцы, необходимые ей в работе. И, как могла, все свободное от лечебных процедур время укрепляла их, не давая себе передышки. О ее упорстве и фанатичной любви к цирку больные и лечащие врачи передавали друг другу легенды. И даже нарком здравоохранения Н. А. Семашко, посетивший клинику института, захотел встретиться с необычной пациенткой. Николай Александрович пожелал девушке скорейшего выздоровления, сказал, что уверен в возможности осуществления ее мечты стать воздушной гимнасткой (психотерапия, сказали бы сегодня) и просил обязательно передать привет Корелли, с которым он, оказывается, был хорошо знаком.
Вскоре Рае разрешили встать, и она уговорила врачей разрешить ей лечиться амбулаторно. В канун нового, 1930 года ее выписали, и она поселилась у дяди и бабушки в небольшой комнатушке огромной коммунальной квартиры старого доходного дома на одной из Красноармейских улиц.
Каждый день с утра, как на работу, ездила она в институт и там переходила из кабинета в кабинет, из рук в руки, от одной лечебно-физкультурной процедуры к другой. Рая разрабатывала ноги, вновь училась поднимать их сразу и высоко, продолжала делать упражнения по вытяжке ноги, укоротившейся на полтора сантиметра, и, главное, занималась разработкой руки. Нужно было приучить ее сгибаться и разгибаться, а также вернуть ей вращательное движение в локтевом суставе. И это долгих три с половиной месяца. Изо дня в день. А в дни, когда работники института отдыхали, Рая без устали на специально прибитой дядей в дверном проеме палке приучала себя висеть на оперированной руке, да ведь, правду говоря, она и на двух-то не могла тогда висеть как следует. Упорство принесло плоды.
Профессора клиники с гордостью начали возить Раю с собой по научным конференциям и семинарам. Там она возле кафедры, перед столом президиума делала стойку («Имейте в виду, коллеги, оскольчатый перелом локтевого сустава!»), в арабеске поднимала ногу к голове («Да, да, вы не запамятовали, трещины обеих костей таза и перелом лобковой!»). И серьезное собрание ученых мужей аплодировало. Аплодировало успеху своих коллег. Но Рая хотела, чтобы аплодировали ей, как артистке. Она желает выступать не на конференциях, а на цирковом манеже. Полгода Рая терпеливо сносила все, что с ней проделывали врачи, с одной только мыслью — вернуться в цирк, с одной только целью — стать воздушной гимнасткой. Наконец лечение закончено. И остальное, то есть приспосабливаться к ограниченным — все еще! — возможностям руки, разрабатывать эти движения можно уже в цирке. Рая написала Корелли. Корелли выслал деньги на дорогу.
Трудно переоценить щедрость этого жеста. Жизнь жестока. И сентиментальные поступки хороши для чувствительных романов. Работа воздушной гимнастки — тяжкий труд. Вот уж, поистине, профессия, при которой человек держит свою судьбу в собственных руках. И, зная это, приглашать в номер девушку с ограниченным движением руки несерьезно и опасно. Не было артиста, который не поделился бы этими соображениями с Корелли. Но он хотел дать шанс своей подопечной. А может быть, он казнил себя за ее падение и этим хотел искупить свою невольную вину. Предположения можно и продолжить. Но все они будут домыслом. Достоверно одно. Корелли, чем бы он ни руководствовался, позволил себе роскошь взять в работу ученицу, с которой нужно было начинать буквально с нуля.
К тому времени труппу Корелли составляли его жена и две партнерши — основные участницы номера, а также три ученицы. Рая приехала четвертой.
Воздушный номер, на репетиции которого Рая упала, хотя с этого дня и прошло более полугода, все еще не был пущен в работу. Может быть, это произошло из-за несчастного случая и ухода еще одной ученицы, испуганной катастрофой. Но скорее всего причиной тому были длительные гастроли в Московском мюзик-холле. Специально к этой программе Корелли подготовил целую комбинацию на сложном аппарате, поэтому возможностей для репетиции воздушного номера не было. Кстати, с московских гастролей группа Корелли стала именоваться «Кликет, летающие бабочки».
Приехав к Корелли в Одессу (был конец апреля 1930 года) и сразу же переехав вместе со всеми в Николаев, Рая включилась в общую репетиционную работу, которая проходила на кольцах и бамбуке, подвешенных на конюшне. Впрочем, «включилась» — это слишком категорично сказано. Если в Воронеже, только поступив к Корелли, она исполняла довольно сложные трюки, наравне с партнершами, то теперь ей приходилось заново осваивать даже примитивные упражнения. Началось все с того, что она сидела на трапеции и страшно боялась сделать простую «лягушку» на веревках.
Нет, страха перед высотой она по-прежнему не испытывала. И причиной тому было не упрямое бесстрашие, а четкое сознание, что на последней репетиции в Нижнем Новгороде она упала не по своей вине, не допустив какой-то промах в работе, а просто из-за большой петли. Тем не менее каждое первое исполнение трюка превращалось для нее теперь в серьезный экзамен. Не перед Корелли даже, перед самой собой. Так было и с той первой злополучной «лягушкой».
Сидела Рая и никак не могла заставить себя повиснуть на руках, оторваться от трапеции, боялась за руку. А тут еще, как нарочно, подошел Н. А. Никитин, дрессировщик и жонглер на лошади, представитель старейшей русской цирковой династии. Подошел и тут же окликнул Корелли: «Где ты взял такую луну?..» У Раи всегда было круглое лицо, а после полугодового лежания в больнице оно округлилось еще больше. Услыхав этот вопрос, девушка возмутилась и со злости на Николая Акимовича, на себя, на весь белый свет рванулась с трапеции и такую безукоризненную «лягушку» зафиксировала, что Корелли даже удивился. Здесь, как говорится, случай помог, а вообще-то были эти восстановительные репетиции самыми скучными и мучительными в ее жизни.
К этому времени Корелли стал придавать большое значение общей физической подготовке гимнаста. Он разработал специальную программу занятий на кольцах, основанную на многократном повторении упражнений (подтягивание, переворачивания предносом, всевозможные висы, штицы и еще многое другое). Исключительно ими заставлял он теперь заниматься своих учениц. Одна из девушек уже заслужила право делать в работе на кольцах сольные трюки: флажок на одной руке, например, или полусальто с колец. Разумеется, и остальные ученицы при первом же удобном случае стремились проделать то же самое, но не тут-то было. Невесть откуда сразу же появлялся Корелли, который, казалось бы, уже ушел, или, наоборот, послав девушек репетировать (ученицы и жили и питались вместе с семьей Корелли), сам еще оставался дома. Очень скоро и Рая начала пытаться пополнить ряды нарушительниц. Правда, всякий раз неудачно. Не успевала она и руку отпустить, как возле колец возникал разъяренный Корелли. «Поймите, — убеждал он учениц, — трюки вы сделаете сразу же, если ваши тела будут хорошо физически подготовлены. А в этом могут помочь только постоянно исполняемые упражнения. Это как экзерсис в балете». Он учил своих воспитанниц не на день — на всю жизнь.