Чтение онлайн

— Ты не смотри, что я такой тихий. Скажешь: в тихом болоте черти водятся? Нет, Костя, чертей во мне нет, правда — живет. Я даже чувствую ее музыку, тона строгие и нежные...

Цыганок скривил лицо, как при зубной боли.

— Прорвало, понесло. Мне твоя музыка как для Пашки Волошина бесконечно малые величины, не разбираюсь я в ней. Валяй без музыки, понятней.

Виктор поднялся. Теперь он стоял перед Цыганком таким, каким знают его все, — тихий и робкий, внешне немного сонный.

«Вспыхнул и погас, такой не напишет, не осмелится», — подумал Цыганок: он считал проступок Виктора уже прошлым, и стоит ли «приглашать трубочиста, коль дом сгорел». Но он не высказал этого Виктору, лишь сказал по дороге в казарму:

— Что-то зябко мне стало от твоего рассказа, Витяга.

Через два дня они вновь встретились в техническом классе. Цыганок вспомнил о письме.

— Написал, — сказал Виктор. — Сказано — сделано.

— И послал?

— Для этого и писал.

— Зря, надо было бы показать мне. Крутой он, твой папахен. Чувствую, теперь подкинет нам горючего, заревут моторы на предельных оборотах...

— Мне стало легче, — признался Виктор. — Что положено солдату — пусть совершится.

— Совершится. Витяга. обязательно совершится, — подхватил Цыганок. — На то и армия, чтобы совершалось то, что положено солдату. Расчехляй макет — начнем соревноваться.

Письма от Елены чаще всего приходили прямо в часть, но Бородин предпочитал читать их дома: разденется, ляжет на диван и читает не спеша, комментируя вслух почти каждое предложение: «Это, значит, задание, хорошо, куплю», «Нет. Елена, ты не права, скучаю самым серьезным образом», или: «Да, да, свободного времени действительно нет, жмут старшие начальники, да и сами мы горючего не жалеем, подбрасываем, чтобы крутились без передыха».

Письмо, которое он получил сегодня после политических занятий, хотелось прочитать сразу, здесь, в кабинете. Но едва он опустился в полумягкое кресло, едва взглянул на настольный календарь (на листке были его пометки, чем он будет заниматься во второй половине дня), застрекотал телефон. Звонил из города Громов. Он просил прислать в горвоенкомат грузовую машину с офицером или со старшиной Рыбалко, чтобы принять там курсантов, прибывших на стажировку; с хлопцами он, Громов, виделся, и будто бы парни подходящие, и «это надо сделать сейчас же».

Пришлось отложить письмо, хотя конверт был уже надорван. Бородин вызвал посыльного солдата, велел сходить в гараж, передать Рыбалко, чтобы тот немедленно приехал на грузовой машине в штаб. Посыльный ушел, и Бородин поспешил прочитать письмо. Оно было написано на одной страничке маленького листка, размером не больше портсигара. Это удивило Бородина: раньше Елена писала не меньше как на шести — восьми тетрадных страиичках. Он прикрыл письмо ладонью, встревожился, страшные мысли хлынули в голову, в воображении мелькнула Елена почему-то на операционном столе, потом грузовая машина, окровавленный Павлик. С минуту он боялся поднять руку и прочитать письмо, потом отодвинул ладонь так, чтобы увидеть первые строчки.

«Дорогой Степан, не сердись, что так мало пишу. — И, вскочив с кресла, разом прочитал остальное: — Он родился, Степушка, он — это наш сын... Павлик здоровенький. Я поправляюсь. Скоро приеду. Писать много не могу, окрепну, тогда уж...

Целую, Е л е н а.»

«Он родился!» Все заботы вдруг отодвинулись далеко-далеко, и в мыслях остался только он, маленький живой человечек, его и Еленин сын, братик Павлика. Бородин шагал по кабинету, ходил из угла в угол, вокруг стола. Обыкновенные вещи — стол, чернильный прибор (Бородин им никогда не пользовался и несколько раз собирался выбросить, ибо писал только авторучкой), старое полукресло, облепленное инвентаризационными штемпелями и металлическими бирками, несколько стульев, некрашеных и напоминающих своим видом голых уродцев, план политической работы, любовно написанный цветными карандашами самим Бородиным, с пестрящими галочками — знаками о выполнении мероприятий; список соревнующихся подразделений с кратким описанием социалистических обязательств, шкаф с книгами и полочка-вешалка, на которой сиротливо лежала его фуражка. — все эти простые пещи показались ему необыкновенными и чуть ли не живыми существами, способными понять охватившее его чувство. Он дотрагивался до них с нежностью и все повторял: «Слышал, теперь у меня два сына — Павлик и он», или: «Ну что ты скажешь на это? A-а, завидуешь! Елена скоро привезет его, Елена!»

Он даже не заметил, как открылась дверь, и в кабинет вошел Рыбалко, чуть прихрамывая на правую ногу. Когда тот заговорил о поездке в горвоенкомат, Бородин не сразу его понял, схватил старшину, начал тискать своими огромными и крепкими руками. У Максима аж потемнело в глазах, и он пытался вырваться, но Бородин держал его цепко, таская по кабинету и шепча: «Ах, старина, старина, что-то ты ослабел. — И вдруг, освободив Рыбалко, воскликнул: — Хочешь поехать на юг, в санаторий? Путевку достану, вместе с женой!»

Рыбалко поднял с пола упавшую с головы фуражку, опасливо поглядывая на Бородина, подвинулся к выходу. «Неужели свихнулся? Ведь днюет и ночует в части!» — промелькнула у Рыбалко тревожная мысль.

— Самим вам надо в санаторий, товарищ подполковник.

— Мне? Что ты, Максим! Сейчас я могу сто лет без отпуска служить. A-а, давай я тебя еще помну...

— Нет, нет, — поспешил Рыбалко и показал на ногу: — Болит...

— Что с ней?

— Осколок наружу просится...

— Надо в госпиталь лечь. Я сейчас позвоню...

— Потом, товарищ подполковник... А вообще-то, Степан Павлович, мне пора штык в землю — и на отдых. Двадцать шесть лет грохнуло, как я среди пушек и теперь вот — ракет. — Он вынашивал эту мысль давно («и годы не те, и знания не те, чтобы состязаться с молодежью»), но ни с кем не делился ею и сейчас в душе ругнул себя за те слова, что сорвались. «С замполитом творится что-то непонятное, глаза горят, как у малярика, конечно, переутомился... А я со своей хворобой».

Бородин подержал в руке телефонную трубку, потом легонько опустил ее на рычаг.

— Ладно, потом зайдешь ко мне. Поезжай в горвоенкомат, там ожидает тебя Громов, пополнение нам дают. Поезжай. Нет, погоди одну минутку. — Бородин взял его за руку, подвел к окошку/— Посмотри на меня, — сказал он, вскидывая голову. — Каков красавец! Ты на виски не смотри, я знаю, что их тронул иней. В глаза гляди... Ну? Что-нибудь заметил?

— Горят. Может, к врачу вам сходить?

Бородин расхохотался азартно, по-детски.

— Сын у меня родился, Елена скоро приезжает, а ты меня к врачу посылаешь!

— Неужели?! — заулыбался Максим. — Вот в чем дело. Разрешите поздравить? А я-то думал, заболел наш замполит. Признаться, струхнул немного... Так вы меня придавили, что до сих пор боль чувствуется в плечах. Теперь понятно. Дело знакомое, нечто подобное со мной тоже бывало.

— А ну, ну, расскажи, — заинтересовался Бородин. — расскажи, расскажи, старина.

— Я хотел сына, не знаю почему, девчонок с малолетства не терплю. Дело было в Белой Церкви. Легла Устиша в роддом. Теща моя сразу стала на боевую вахту, как солдат: ни шагу от родильного дома. Ее и прогоняли: «Иди ты, бабка, отсюда, не волнуйся, наша фирма работает без брака». Но разве тещу можно убедить, разве ее успокоишь, когда речь идет о внуке или внучке! Под окнами спала, но дождалась. Приезжает домой рано-рано, я еще спал, трясет за плечо: «Слышишь, артиллерист, проснись, пушкарь, с дочкой тебя, зятек». — «Как, говорю, почему с дочкой?» — «Да так, с дочкой, и все... Беги, говорит, в этот дом, там в вестибюле столбик имеется, на нем — списочек новорожденных. В списочке и значится: «У. А. Рыбалко — девочка, пять кило весом».

Конечно, побежал, — продолжал Рыбалко, поглядывая на Бородина, скрестившего на груди руки. — Выскочил за ворота военного городка, а тут полковник Водолазов на машине. Его шофер сержант Микола был моим дружком. «Вы куда?» — спрашивает командир. «В родильный дом, на дочку посмотреть». Водолазов говорит: «Микола, свези туда и обратно. Такое происшествие не у каждого бывает» .

Летим на самой высокой скорости. У Миколы имелся сынишка, два годика пузырю в ту пору было. И Микола мне говорит: «Это хорошо, что дочь, может, — еще и породнимся. Славка у меня мужик — во, серьезный»: А у меня на душе кошки скребут: девочка! Микола свое: «Сватьями будем, Максим».