Чтение онлайн

Сказка четвертая. Про чудесное спасение императора.

Жил-был в Петрограде один старенький профессор истории, очень известный до революции. Время было страшное и голодное. Многие его друзья уехали из России или погибли. Как-то пришли к нему люди в военной форме и отдали приказ явиться в Смольный. Испугался он страшно, но пошел, отказаться ведь не мог. В большом кабинете собралось человек пятнадцать. Тема собрания оказалась удивительной и ужасной: обсуждали снос памятника Николаю I на Исаакиевской площади. У старичка даже сердце заныло. Комиссар, бравый матрос, уверенно вел заседание и записывал соображения каждого.

— Снести не думая! Не место жестокому царю, гонителю свобод, в центре революционной столицы! — примерно так звучали возгласы представителей пролетариата.

— Нельзя его оставлять! Он убийца Пушкина! — поддержала их черноволосая женщина, известная поэтесса.

Профессор знал, что Николай I после смерти Пушкина заплатил огромные долги поэта и заботился о его семье, но промолчал.

— Это не просто памятник, а шедевр технической мысли. Вся статуя держится на двух опорах — задних ногах коня, очень тонких, — попытался вступиться за монумент интеллигентного вида мужчина, как оказалось, известный инженер.

— Можно коня не трогать. Уберем царя и посадим на жеребца настоящего героя. Буденного или Фрунзе. Как вам такое предложение? — спросил бравый матрос.

Инженер смутился, а пролетариат поддержал:

— Правильно. Так мы покажем наше презрение империализму.

Профессор набрался смелости и вступил в дискуссию:

— Видите ли, этот памятник — воплощение презрения пролетариата царю.

Все с удивлением уставились на него.

— Когда статую отливали, рабочие тайно внесли изменения и пометили подбородок императора неприличным словом.

— Каким? — спросили хором.

— Из трех букв.

Все расхохотались, хваля находчивость пролетариата. На следующий день комиссия собралась у памятника. Поставили высоченную лестницу. Бравый матрос забрался на лошадь и проверил слова профессора. Неприличное слово оказалось на указанном месте. Из-за этой исторической отметины памятник решили оставить.

После сказки Василий еще минут пятнадцать отвечал на вопросы, а потом все разошлись. Перед уходом Саша достал из кармана две заколки и передал Юле. Она взяла их и с удивлением посмотрела на него.

— Одна выпала из волос в больнице, другую вырыл мой пес у Мартышкинского валуна. Это там, где вас нашли.

— Спасибо, — сказала Юля, сжимая заколки в кулачок.

Она сняла очки и в первый раз улыбнулась Саше. Ее глаза сияли как звезды. В них была благодарность. Улыбка изменила ее лицо, ушла задумчивость и отстраненность. Она на миг стала обычной девушкой. Не обычной, конечно, а самой прекрасной на свете.

В понедельник Саша пошел в поликлинику и выписался на работу. Участковый терапевт по-дружески подговаривал его продлить больничный:

— Что вы рветесь на работу? Есть возможность передохнуть, так воспользуйтесь.

— Не могу. Там меня ждут.

— Эх. Все мы такие. Поверьте, никто так не рвется на работу, как врачи.

Саша не хотел подводить своего учителя, Якова Срулевича. На старика свалили всех его больных. А Якову Срулевичу семьдесят пять, у него давление, стенокардия, свои пациенты, да еще и студенты. Он, конечно, из старой гвардии, для которой не существует нормированного графика, профессионального выгорания, а интерес к медицине сохраняется до самой смерти, но возраст и здоровье берут свое.

Во вторник Саша пришел на работу. Яков Срулевич встретил его радостно и тут же перешел к делу:

— В ваших палатах появились прелюбопытные пациенты. Давайте-ка сообразим чайку. Все расскажу.

Саша поставил на стол коробку с пирогом. У них было принято приносить что-нибудь к чаю после отпуска. Если коллеги уезжали в другую страну или в необычные места нашей необъятной родины, то всегда привозили что-нибудь особенное, какое-нибудь национальное лакомство. Больничный, конечно, не отпуск, но пирог с брусникой и яблоками он купил.

— Четыре дня назад в пятую палату поступила Симохина, кокаиновая наркоманка, — сообщил Яков Срулевич.

— Что может быть любопытного в наркоманке? — поморщился Саша.

— Не скажите, голубчик. Она сбежала из дому в восемнадцать лет и укатила за своим любовником в Мексику. Там и пристрастилась. Он, надо отдать должное, сам не употреблял, пытался ей помочь, но средств у него особо не было. Вернул родителям, а те состоятельные люди. Лечили ее в Германии, Израиле, но помогало ненадолго. Шесть попыток самоубийства. Последняя как раз четыре дня назад. Пыталась штопором проковырять себе висок. Кожу зашили — и к нам. Но это еще не все. Она с вашей Зориной, спина, кстати, у нее получше, так вот… С этой Зориной напилась чифирю и у них случились одинаковые галлюцинации. Виделись им какие-то барабашки, двух видов, одни мохнатые и теплые, другие — склизкие и холодные. Теплых они прижимали к груди и ласкали, а склизких гоняли по отделению.

— Это был не чай.

— Обижаешь, батенька, проверили. Чистый чай, «Три слона». Так что у тебя в палате случай коллективного помешательства, а ты говоришь, не интересно, — усмехнулся Яков Срулевич.

— Возможно, что они чай вприкуску пили.

— Не исключено. Кровь на наркотические вещества у обеих дам взяли, но анализ пока не готов. Надеюсь, сегодня придет.

— Что еще интересного?

— Вчера в четвертую палату поступила молодая женщина, тридцати трех лет. Фамилия ее Кононова. Месяц назад у нее случился некроз мизинца левой стопы. Палец отрезали. Искали причину. Диабет, сосудистые аномалии… О душевной болезни никто не подумал. Внешне поведение ее не сильно страдало, разве что уволилась с работы без особой причины, а в последнее время перестала выходить из дома. Живет она с матерью, замужем не была, детей нет. Мать и заметила, что кисть дочери посинела, а на запястье тугая резинка. Разрезать резинку дочь не позволила, объяснить случившееся не смогла. Мать вызвала скорую, привезли к нам.

— Мизинец тоже сама?

— Конечно. Об этом она рассказала. Три дня терпела боль.

— По какой причине решила оттяпать себе конечности?

— Причина понятна. Шизофрения. Синдром Кандинского-Клерамбо. А вот с сутью бреда выяснить любопытно. Пока она упирается, делиться не хочет, да и времени с ней разбираться у меня вчера не было. Пораньше убежал на кафедральное. Так что, голубчик, постарайтесь.

Весь день Саша занимался больными, но большую часть времени потратил на писанину: выписки, дополнения к анамнезу, дневники, назначения.

Пациентка Анна Кононова, та, которая уже ампутировала себе мизинец на ноге, оказалась приземистой женщиной с широким лицом и зачесанными в хвост жиденькими волосами. При разговоре вела себя настороженно, отвечала односложно, оглядываясь по сторонам. Саше удалось выяснить, что «нервный срыв» у нее начался полгода назад по такой причине, что ему «лучше не знать, целее будет». Скорее всего, речь шла о могущественных преследователях, которых пациентка опасается. Об этом она еще расскажет, но чуть позже, когда привыкнет к больнице и подействуют лекарства. На вопрос о том, почему резинкой перетянула руку, Анна призналась, что хотела отрубить топором, но испугалась. Во время разговора она тормошила левый рукав халата и натягивала его на кисть, чтобы скрыть глубокую странгуляционную борозду на запястье.