Чтение онлайн

– Хорошо, позиционная война. А потом?

– А потом его да его же и манером: прорывы на флангах, танковые клинья, клещи, котёл!.. Руки вверх - и капут, фриц, сдавайся! Отомстить за все унижения первых дней.
– Завалихин даже скрипнул зубами. Лицо его от волнения покрылось красными пятнами.

– Мда-аа... Здорово!.. Красиво нарисовал!..

– А что?

– Твоими устами да мёд бы пить! Танковые клинья, клещи, котёл! А он рвется к Москве. Считай: сколько вёрст от Смоленска до Белорусского вокзала? Ты думаешь, много?

– Тяжело сейчас там, да-а! Ох как тяжело!..
– вдруг охрипнув и не прокашлявшись, сказал Завалихин.

В эту минуту в блёклом пламени фонаря голова его показалась Шубарову белой, совершенно седой. Помолчав, Завалихин заговорил снова, с той же горячностью:

– Для меня это полная неожиданность, что мы отступаем. Я так думаю, и для многих других, кто повыше, тоже вроде бы неожиданность. Даже не верится. Уж больно перед войною нас сладко всех утешали, что мы самые сильные и самые смелые. Так было сладко это слушать, хоть плачь! А выходит, и сильные мы и могучие, да не оружием. Оружия маловато! А сильны мы вовсе другим... Человек - он за всё отдувается!

Завалихин помолчал, усмехнувшись, добавил:

– Читал я некоторые донесения с поля боя. Ну, какой-нибудь там полковник Иванов, Петров, Сидоров пишет, что уничтожил он уже тысячи фашистов... Наверху, в штабе, конечно, прикинули, подсчитали его эти нули: ну, молодец, мол, Сидоров! Хорошо. Против этого самого Сидорова, по нашим разведданным, было столько-то войск. А сейчас он столько-то уничтожил... Значит, там осталось всего ничего, какая-нибудь ерунда. Пополнений этому Сидорову не давать. Снарядов не давать. Пушек и танков не давать. Обойдётся. Оружие нам пригодится в другом месте. Туда и сунем подкрепления.

И вот, кто хотел выслужиться, похвалиться, втереть начальству очки, и подрубил сук, на котором сидел. И вся тяжесть войны легла на кого? На стрелка, сидящего в одиночку в окопчике против танка. Ради личной карьеры, видать, не жаль чужой головы. А мало ли ещё всяческой мрази у нас в обозных да тыловых начальниках, в каптенармусах, в ординарцах? Скажи им: «Режь меня, ешь меня!» И зарежут и съедят. И глазом не моргнут. Скажи им: «Сегодня будет так, а завтра - эдак!» И всё будет по ним, приноровлено к их жевательным органам...

Завалихин вдруг умолк, отёр лоб рукой. Поднялся и, тяжело ступая, пошёл к ведру с водой пить. Долго отцеживал сквозь зубы холодную воду, пил короткими, маленькими глотками.

Худощавый, высокого роста, с вислыми плечами, сейчас он был похож на голодного, усталого волка, прижавшегося к стояку у входа в землянку. Из угла глаза его дико блеснули.

– Я вас не заговорил ещё до полусмерти? Вы хоть скажите...

– Нет, что ты! Нам надо послушать. Интересно ж, каково воевать!

– Интересного - чуть!

– Да. Понимаем. Что ни день, а пять-шесть больших городов сдали, сдали, сдали... Вот и слушаем, что же это за такая война?

– Слушай не слушай, - сказал угрюмо начальник штаба, - а всё нужно сперва самому повидать. Чужой опыт смерти никому ещё не пригождался. Пока сам не хлебнешь, ничего не узнаешь!

– То так, - сказал Железнов.
– Да. Опыт смерти. А опыт победы?
– И он вдруг умолк, уставясь задумчивым взглядом на огонь.
– Хотел бы я её увидать: какая она, победа?..

– В Лувре? Ника? Крылатая.

– Да нет, наша, российская!

– На танке... С автоматом, - усмехнулся Пётр.
– Прикрытая авиацией с воздуха.

Когда улеглись спать, почти на рассвете. Железнов долго охал, кряхтел, всё никак не мог устроиться на своем жёстком, прикрытом плащ-палаткой ложе. Он то и дело приподнимался на локте и спрашивал Завалихина, не давая ему уснуть:

– Слушай, Петуний! А ты не знаешь случайно, где Никола Павликин? Что-то о нем ничего не слыхать...

– Погиб под Белостоком.

– Вот что! Гм... А Мишка Белов?

– Погиб западнее Минска. В окружении... На моих глазах.

– А Васька Пономарёнок? Худощавенький такой, в очках...

– Тяжело ранен на Берёзине. Они там дрались как черти! С горючкой, с одними гранатами - против танков. Лицом к лицу! И представь себе, задержали... Немцы даже подкрепления запросили.

– А Валюшка Смирнов? Помнишь, такой белобрысенький. Где он?

– Убит под Сенно. Видишь ли, там немцы бросили крупный десант...

– Мда-а... Вот это война! Всех сведут под корень. Не оставят и на зерно.

– Такой войны, Мотя, ещё в истории не было. Это я тебе честно скажу.

– Да, но и таких солдат, как наши, - заметил впервые за вечер Шубаров, - тоже не было. Никто немцев не бил, а наши бьют...

Он вдруг почувствовал к Завалихину острую неприязнь. Из них троих Дмитрий Иванович был здесь самым младшим по возрасту и по званию, и он не хотел вмешиваться в откровенный мужской разговор, идущий между командиром и начальником штаба полка. Но вся эта горечь в словах Завалихина почему-то не показалась Дмитрию Ивановичу полной правдой. В глубине души он считал: правда где-то в другом.

– Фашисты за девятнадцать дней справились с Польшей, - сказал Шубаров.
– За четыре дня с Голландией. За четырнадцать с Бельгией. За двенадцать с Францией. Переговоры в Компьенском лесу не в счет, они всего на пять дней позже просьбы о перемирии. А наша война только ещё начинается: резервы-то главные не подступали... И промышленность наша ещё на колесах. Всё это - только начало.

– Да, конечно, - поддержал Матвей Железнов своего комиссара.
– Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним! А он, фриц, ещё поплачет у нас!..

Матвей вдруг задумался, опёршись подбородком на руку, хмуро сдвинул и без того угрюмые брови.

– Изучаешь, изучаешь чужой опыт, а на всё нужно делать поправки: и на панику, и на внезапность, и на отсутствие резервов в данный момент, и на плохую связь, и на ошибки штабов, и на неточность исполнения приказов ввиду изменившейся обстановки. Нам с Митей вроде бы будет легко воевать: поумнеем на чужих-то ошибках! А всё же надо быть готовыми ко всему. И выступать на фронт придётся в самую зиму. Так что думай и думай...