Чтение онлайн

Заслышав прихрамывающие шаги Петрякова, командир полка майор Матвей Железнов порывисто обернулся, сощурился. Это был высокий, богатырского сложения человек, стриженный ёжиком, темноглазый, с неожиданно нежной, застенчивой улыбкой на смуглом массивном лице. Туго перетянутый ремнями, широкоплечий и ловкий, Матвей был бы очень красив, не отяжеляй его профиля квадратный подбородок. Мохнатые, кустистые брови, нависая над глазами, придавали его лицу угрюмость, даже свирепость.

Железнов выжидающе молчал.

Комиссар полка Дмитрий Иванович Шубаров лежал на нарах, подложив под голову руку, и читал вслух. Заметив, что вошёл Петряков, Дмитрий Иванович отложил в сторону книгу. Ладонью пригладил белокурый хохолок на затылке.

– A-а, это ты, эскулап? Ну как, хорошо прогулялся?
– спросил он, подмигивая.
– Всё нормально?

– Да, - сказал Петряков.
– Прогулялся. Всё нормально.

Иван Григорьевич швырнул на нары планшет и фуражку, грузно рухнул за стол, уткнул лицо в ладони. Долго сидел неподвижно.

Всю дорогу он думал об этой минуте и не предполагал, что расставание будет ещё тяжелей. Так близко, как с этими двумя, он ни с кем ещё не сживался, даже в том своем первом полку.

– Что случилось, Иван? Говори, не томи...

Петряков наконец поднял голову, протёр пальцами воспалённые от напряжения, сухие глаза. Помедлив, ответил:

– Ну вот... Ухожу от вас. Всё... Неужели не ясно?

– Та-а-ак...
– озадаченно протянул Железнов, и на его освещённом отблесками пламени смуглом лице обозначились резкие складки.
– Та-ак, - повторил он сурово.
– И куда же... ежели не секрет?

– Медсанбат принимать!
– Голос Петрякова зазвучал с неожиданной обидой.
– На рассвете быть там...

Матвей Железнов дёрнулся как от боли, крякнул. Крупной сильной рукой грохнул по столу так, что солонка подпрыгнула на месте. Вскочил, сердито зашагал, заметался на «пятачке» между нарами и печкой, расшвыривая по пути ногой табуреты.

– На рассвете быть там. Ишь как быстро!
– заговорил он со сдержанной силой.
– А мне тут как жить? Мне-то с кем идти воевать? Они обо мне там помнят иль нет?! Я им кто? Вчера начальника штаба взяли, сегодня тебя. Это что ещё за манера: боевые, проверенные кадры в тыл перекачивать. Нашли тоже метод... дивизию комплектовать!

Шубаров спокойно обернулся к Железнову:

– Слушай, Мотя. Он прав: приказ есть приказ.

– A-а, не трожь меня!
– отстранился Матвей.
– Тоже ангел-хранитель! Я знаю, что говорю. Мне, мне воевать!
– Железнов гневно отмахнулся от комиссара.

Но, потоптавшись и взглянув Мите в лицо, снова сел за стол, молча стал рассматривать свой огромный, с курчавыми рыжими волосками кулак. Так же быстро, как вспыхнул, он вдруг успокоился, выжидающе кашлянул. Дотянулся до фляги, разлил по чаркам водку и, пододвинув каждому, сухо, всё ещё сердясь, сказал:

– Ну, на то... воля божия - и Осипа Фёдоровича Маковца. Будем здоровы!

Они в мрачном молчании выпили.

Красноармеец принес с кухни закопченный котелок с дымящейся разварной картошкой, миску малосольных огурцов в укропе, в листьях чёрной смородины и разрезанный полосатый арбуз. В землянке сразу остро запахло морозцем.

Выплёвывая арбузные семечки в тарелку, Железнов покосился на Петрякова и вдруг обнажил в недоброй усмешке свои крепкие ровные зубы:

– Ну, а ты небось рад, что вырвался? А?

– Ну, ты это брось!
– спокойно ответил Иван Григорьевич.
– А то ведь я могу...

– Ну что? Что ты можешь?!
– оживился Матвей.

Разглядывая Петрякова из-под нависших бровей в упор, как будто увидев его впервые, он вдруг мрачно и горестно улыбнулся. Голос его зазвучал с неожиданной нежностью:

– А ведь я о нас с тобой, Ваня, знаешь, какую думку-то думал? Эх!.. Не сбылось... А ведь хочешь небось знать, чего я ждал от тебя? А?
– Железнов рассмеялся каким-то несвойственным ему заискивающим смешком.
– Ну, сказать или же не сказать?
– спросил он, осторожно изучая выражение лица Петрякова. Тихо произнёс, как бы про себя и не глядя на Ивана Григорьевича: - Я ведь так запланировал, чтобы и лишку не мучиться... Как другу небось... Э-эх, Ваня! Лишил меня... Зачем легкой смерти лишил?!
– Он снова хватил по столу кулаком.

– Хватит! Будет тебе!
– спокойно заметил Шубаров.

Но, щурясь острыми голубыми глазами на жёлтый прыгающий в печке огонь, он и сам на мгновение застыл, погруженный в раздумье. Как будто и перед ним, обдав вечным мертвенным холодом, промелькнуло какое-то странное, слепящее душу видение; пронеслось - и исчезло. Он резко тряхнул головой, отгоняя его от себя.

– Какая-то ерунда у тебя нынче в башке, Матвей! Для того он и существует, медсанбат, чтобы раненых принимать.

– Да я не о том...
– Железнов вздохнул и добавил с горечью, - Эх, Иван, - обратился он к Петрякову, - все! Кончилась наша дружба...

– За дружбу!
– сказал Шубаров и поднял чарку.

Стекло скупо звякнуло о стекло.

Петряков выпил, повертел чарку в руках. В старинной, хорошо отшлифованной грани отсвечивали огоньки.

Он больше Моти и Мити знал об этой войне. И о жизни, и о смерти. Он знает, что нет её, лёгкой смерти. Ни для кого. Даже для самого лучшего друга. А есть та, какая придётся. Может быть, что и в муках. И никто не в силах эту муку прервать прежде времени.

Он долго сидел задумавшись, молча. Потом медленно, не торопясь, раскурил свою трубку.

В мыслях Петряков уже был далеко отсюда, в Старой Елани. Он не стал здесь рассказывать о том, что сразу же, как только получил назначение, помчался к себе в батальон.

Медсанбат в городе пользовался дурной славой, и новый его командир должен был сам первым всё увидеть и узнать, по известному принципу: «Лучше в откушенном яблоке найти целого червяка, чем половину».

И вот этот-то обнаруженный в спелом яблоке червяк сейчас и точил ему сердце.

Там всё было сложно, непросто, в его батальоне.

Петряков шел один из комнаты в комнату, никому не известный, никем не спрошенный - у них даже не было часовых в воротах, - и с удивлением рассматривал низкие потолки, узкие, душные переходы, деревянные скрипучие лестницы, коридоры, прихожие, тупички. Казалось, сам воздух старого дома, в котором расположились медрота и штаб, до отказа был насыщен тревогой, грозовым электричеством: тяжко, душно, темно. Большие трёхстворчатые венецианские окна, самой конструкцией своей обязанные давать много света, сверху донизу заплетены лиловым вьюнком, и от этого в комнатах - зеленоватая мгла, а в ней странные шорохи, тени, грудной женский смех, шаги босиком...