Раны Армении
Шрифт:
После написания «Ран Армении» Абовян прожил еще семь лет. В его литературной и личной жизни были и удачи и невыразимая горечь. Нищета и застой национальной жизни углубили его духовную драму. Но тем не менее непоколебимыми остались его русская ориентация и политические убеждения.
Абовян снова и снова восславлял и считал благословенным приход русских в Армению, объяснял людям, что именно они сохранили «этот неблагодатный уголок Азии кровью миллионов детей своих дорогих», что они теперь стараются «дикие ущелья Закавказья обратить в цветущие долины» [7] .
7
X. Абовян. Полн. собр. соч., т. VII, Ереван, 1956, с. 145 (оригинал на русск. яз.).
Во время ежегодных торжеств в ереванском уездном училище осенью 1845 года Абовян заявил: «Имя русского должно быть для нас так же священно, как и кровь, коею спасены мы навсегда, как и покровительство, под которым благоденствуем, будучи защищены совершенно от всех врагов нашей веры, нашего отечества» [8] .
А в своих размышлениях под конец своей жизни (конец 1847 г.) по поводу восстановления Сардарапатского канала Абовян с радостью восклицает: «Да восстанут Багратиды, да воскреснут Тиграны и Гайковы гиганты, дабы достойнее благословлять добродетельные труды сынов севера, облагораживающих знойный, палящий юг. Да возносится в опустошенных, но вновь оживленных храмах Армении одна мольба, одна молитва: «Боже! Храни… святую Русь, мощную и благодатную!» [9]
8
«Банбер Айастани архивнери» («Вестник архивов Армении»), № 3, 1962, с. 125 (оригинал на русск. яз.).
9
X. Абовян. Полн. собр. соч., т. VII, с. 149.
Несколько слов о настоящем издании. Хотя еще в 1841 и 1845 годах Абовян писал, что роман его «давно завершен» и готов к напечатанию, хотя он мечтал о том, чтобы «какой-нибудь набожный человек напечатал его для души», в сущности книга не была окончательно отшлифована, в ней оставались еще недописанные места и шероховатости. В таком виде «Раны» впервые были напечатаны в 1858 году; без надлежащей редакции, с многочисленными цензурными купюрами и опечатками. При последующих изданиях романа текстологические трудности снова не были разрешены, восстановленные же цензурные сокращения умножили число опечаток.
Работы по установлению канонического текста «Ран» начались еще в 1939 году (изд. Р. Зарьяна).
В 1948 году к столетию со дня смерти Абовяна вышло в свет академическое издание «Ран» (текст и комментарии Г. Мурадяна), которое скорее можно было бы назвать опытом точной, почти фотографической передачи авторского текста. Но и здесь не был восстановлен ряд пропусков, часть которых, хотя и была прокомментирована, однако очевидные ошибки остались в прежнем виде.
Русский перевод романа сделан с этого последнего издания известным русским поэтом, старым другом армянской литературы — С. Шервинским по подстрочнику лексикографа М. Геворкяна. До сего дня этот перевод выдержал три издания — в 1948, 1955 и 1971 годах, выпущенных в свет Армянским государственным издательством. Есть и четвертое сокращенное издание, помещенное в избранных сочинениях Абовяна на русском языке (Москва, изд. «Художественная литература», 1948).
Настоящее издание — пятое, посвящается 150-летию присоединения Восточной Армении к России.
Для данного издания весь переводной текст нами был сличен с новой армянской редакцией книги, включены отдельные большие и малые фрагменты, не вошедшие в ранние русские издания. Кроме того, были исправлены неточности, перешедшие в перевод из подстрочника. Половина второй части романа, целиком третья и эпилог разбиты на разделы так, как это было сделано Абовяном в первых двух частях романа. И, наконец, в данное издание включено стихотворное посвящение к роману, впервые представляемое русскому читателю. В целом перевод осуществлен с большим мастерством, он близок к оригиналу и фактически является первым полным изданием романа на русском языке, верно передающим идеи Абовяна
Пион Овсепович Акопян
доктор филологических наук
Предисловие автора
10
Стр. 21. Высокородному военачальнику…— Видным исследователем жизни и творчества Абовяна Е. Шахазизом установлено, что роман «Раны Армении» посвящен последнему управляющему Армянской области полковнику Геворку Степановичу Смбатяну (Сумбатову). Родился Смбатян в 1801 г. Едва достигнув 16 лет, стал военным и дослужился до чина полковника (1832 г.). Участвовал в русско-персидской (1826–1827 гг.) и русско-турецкой (1828–1829 гг.) войнах, в походах против горцев. За храбрость и подвиги в боях был награжден орденами Владимира IV степени, Андрея Первозванного III и II степеней, Анны II степени. В 30-е годы занимал руководящие посты в Армянской области. Был комендантом города Еревана, а с 1839 по 1840 гг. — управляющим Армянской областью. Пользовался популярностью в народе. В 1841 г. после упразднения области Смбатян переехал в Тифлис. Здесь против него необоснованно возбуждается судебное дело, якобы за злоупотребления должностью. Расследования тянутся четыре с половиной года. В октябре 1845 г. суд, наконец, оправдывает его и выносит решение оплатить убытки. Однако оскорбленное достоинство и душевные муки уже подточили здоровье и вскоре он умирает (в 1846 или начале 1847 года).
Г. Смбатян поддерживал дружеские отношения с Абовяном еще с детских лет. Он поощрял первые шаги молодого писателя в литературе и все его патриотические начинания.
(Подробно см. примечания к стр. 29).
11
Стр. 22. Как тот Киликии вождь, ты тоже зовешься Смбат…— Из истории Киликийского армянского государства нам известны две выдающиеся личности по имени Смбат. Первый из них — брат царя Хетума I известен более под именем Смбат Гундстабль (1208–1276), видный государственный деятель, военачальник, дипломат, писатель, историк и правовед. Два крупных памятника армянской средневековой словесности — «Летопись» и «Судебник» принадлежат перу Смбата Гундстабля. Второй Смбат, также из царской семьи (брат Хетума II) жил в конце XIII в., был правителем Киликийской Армении, затем провозгласил себя царем (1296–1298). С ними Абовян и сравнивал своего друга Смбатяна (Сумбатова).
Когда Крез, царь лидийский, — после того, как Кир завладел всем миром [12] , захватив также его страну, и на поле брани войска, любимцы, друзья, военачальники покинули его, и он, Крез, выросший в жемчужных, самоцветами украшенных палатах, считавший, что нет на свете человека счастливее его, бежал, задыхаясь, перед воином-персом, чтобы хоть голову свою унести, — перс настиг его. Меч сверкнул над его головой, в глазах потемнело. Еще не лишился он жизни, но, думая, что смерть, вот-вот сейчас вырвет у него душу из тела, хотел уже сам вонзить меч себе в грудь, чтобы не от врага погибнуть, а воин, между тем, уже занес над ним меч, — как единственный сын царя [13] , видя неминуемую смерть родителя, вдруг разверз уста: язык его, двадцать лет скованный немотой, разрешился, и сердце, двадцать лет молчавшее, впервые подало голос:
12
Стр. 23. Когда Крез, царь лидийский, — после того, как Кир завладел всем миром… — Лидия одна из древнейших государств Передней Азии (существовала в 685–546 гг. до н. э.), царь ее Крез правил страной в 560–546 гг. В 546 г. персидский царь Кир (559–530) покоряет Лидию и азиатских греков.
13
…как единственный сын царя…— Источником древнего предания о неожиданном обретении дара речи глухонемым сыном Креза послужила «История» Геродота. Предание было широко распространено и в армянской действительности.
Вот легенда, рассказанная Геродотом:
«Самого Креза постигла вот какая участь: был у него еще сын…весьма одаренный юноша, но немой. Прежде, в счастливую пору своей жизни, Крез сделал все возможное для исцеления ребенка. Так, пытаясь помочь сыну, царь, между прочим, отправил послов в Дельфы вопросить оракула о сыне. Пифия дала ему вот какой ответ:
Многих народов властитель, о мидянин, Крез неразумный! Не пожелай ты услышать вожделенного лепета сына В доме твоем: лучше б навеки устам его быть неотверстым! В оный ведь день, для тебя роковой, возгласит он впервые!При взятии акрополя какой-то перс, не узнав Креза, бросился на царя и хотел уже умертвить его. Крез заметил нападающего, но тяжкое горе сделало его равнодушным к смерти. Когда же глухонемой сын увидел перса, устремившегося на отца, он вдруг обрел от страха и горя дар речи и произнес: «Человек, не убивай Креза!» Это были первые слова, сказанные юношей, и затем уже до конца своей жизни он мог говорить… Пленного Креза персы отвели к Киру». (Геродот. История в девяти книгах, книга I, гл. 85–86, Л-д, 1972, стр. 38).
Изнуренный вековыми ранами, армянский народ находился в подобном же состоянии. Или народ должен был объединиться и выжить, или же стать добычей кровожадного врага. Потому Абовян, взывая к трезвому рассудку, восклицал: «На кого меч подняли? Не знаете вы разве великого народа армянского?»… Это был клич к объединению и самопознанию, пробуждению и возрождению.
— Нечестивец! Кого убиваешь? Отведи свой меч! Не видишь разве, что перед тобою Крез, властитель мира?
Руки воина опустились, голова царская уцелела — двадцатилетний немой сын спас отца. Столько лет прожил бедняжка царевич, — и ни разу ни любовь родителей, ни их сострадание, ни страстное желание услышать его голос и тем сердце свое утолить, ни слава и величие, ни почет и власть, ни сокровища и богатства, ни любовь к миру и утехи его, ни приязнь и сладкая беседа стольких любимцев и друзей, ни гром небесный, ни сладостный напев потока или птиц пернатых за всю жизнь настолько не подействовали на его сердце, чтоб он издал хоть малейший звук, — но когда увидел он неминуемую смерть родителя, дорогого отца своего, сердце сбросило гробовую свою крышку, молчавший дотоле язык развязал свои путы, запечатленные его уста выговорили скорбь свою. Тоскующий отец, чья жизнь висела на волоске, услышал голос сына. При этом рассказе и ныне сердце слушающего загорается огнем, лишь только помыслит он, что сыновняя любовь так смогла разбить и сокрушить оковы, наложенные самой природой.
Тому уже не двадцать, а тридцать с лишним лет [14] , дорогой мой родитель, возлюбленный народ мой, как сердце мое тоже загорелось огнем; горит оно и обращается в пепел; день и ночь слезы не покидают глаз моих, вздохи уст моих, — так жажду поведать вам, о друзья мои единокровные, мысль и заветное свое желание и лишь потом сойти в землю.
Что ни день, я воочию видел свою могилу, что ни час, огненный меч смерти вращался над моей головой; каждую минуту моей жизни ваше горюющее сердце сжигало и томило мое сердце, беспрестанно слышал я ваш сладостный голос, видел ваше радующее очи лицо, чувствовал вашу благородную мысль и волю, вкушал вашу чистую любовь и дружбу, размышлял об утраченной вашей славе и величии, о деяниях и жизни прежних великолепных царей наших и князей, о былых прелестях и чудесах милой родины, нашей священной земли, о несравненном нраве и подвигах доблестного народа армянского.
14
Стр. 24. Тому уже не двадцать, а тридцать с лишним лет… как сердце мое тоже загорелось.— Обычно эти слова расцениваются как свидетельство возраста самого автора. Как показали наши исследования, Абовян родился в октябре 1809 г., а роман «Раны Армении» написан в феврале 1841 г. По точному подсчету, Абовяну в то время было 30 лет и 4 месяца, т. е. более 30 лет.
Вечно представал предо мною Масис, перстом указывал мне, какой страны я чадо; в мыслях моих вечно жив был рай, и во сне и наяву напоминавший мне о славе и величии нашей страны. Гайк, Вардан, Трдат, Просветитель [15] говорили мне, что я их сын. Европа и Азия неустанно твердили мне, что я — дитя Гайка, внук Ноя, сын Эчмиадзина, обитатель рая [16] . В поле или в церкви, вдали от дома или под кровлей, там, где ступала и ныне ступает нога моего народа, и камни словно хотели вырвать, извлечь из груди сердце мое.
15
…Гайк, Вардан, Трдат, Просветитель… — традиционные в армянской литературе образы истинных патриотов. Гайк— легендарный прародитель армянского народа, свободолюбивый исполин, не потерпев насилия вавилонца Бэла, ушел со своей семьей в Армению, впоследствии убил Бэла и положил начало этой стране и ее народу. Вардан (Мамиконян)— прославленный армянский военачальник и государственный деятель. Во имя защиты национальной самостоятельности поднялся на борьбу против персидского ига и героически погиб в Аварайрском сражении 26 мая 451 г. Трдат— имеется в виду царь Тиридат III из династии Аршакидов (около 287–330), в царствовании которого Армения достигла экономического и, политического могущества. Просветитель— Григор Парфянин, первый армянский католикос (около 301–325), благодаря которому христианство в Армении становится государственной религией (301 г.).
16
…внук Ноя, сын Эчмиадзина, обитатель рая. — По библейскому преданию, после всемирного потопа Ноев ковчег пристал к горе Арарат, затем Ной и его сыновья обосновались в Армении, и отсюда уже его потомки разбрелись по всему миру. Древние предания говорят также, что библейский рай находился на территории Армении, а две реки, берущие начало в Армении — Тигр и Евфрат — были как раз райскими реками. В средние века это предание было распространено и в Европе. Среди других источников вспомним немецкую народную книгу, рассказывающую о жизни доктора Фауста.
«Кавказ, что между Индией и Скифией — это самый высокий остров с его горами и вершинами. Оттуда доктор Фауст обозревал многие земли и дали морские…был он убежден, что… оттуда сумеет, наконец, увидеть рай…
Находясь на той вершине острова Кавказа, увидел он землю Индию и Скифию, а с восточной стороны до полуночи — издалека в вышине далекий свет, словно от ярко светящегося солнца, огненный поток, подымающийся, подобно пламени, от земли до неба, опоясывая пространство величиною с маленький остров. И еще увидел он, что из той долины бегут по земле четыре больших реки, одна в Индию, другая в Египет, третья в Армению и четвертая туда же. И захотелось ему тогда узнать причину и основания того, что он увидел, и потому решился он, хотя и со страхом сердечным, спросить своего духа (Мефистофеля. — П. А.) что это такое. Дух же дал ему добрый ответ и сказал: «Это рай, расположенный на восходе солнца, сад, который взрастил и украсил господь всяческим веселием, а… та вода, что разделяется на четыре части, течет из райского источника и образует она реки, которые зовутся — Ганг или Физон, Гигон или Нил, Тигр и Евфрат» («Легенда о Докторе Фаусте». Издание подготовил В. М. Жирмунский, Изд. АН СССР, М.—Л., 1958, стр. 97–98).
Сколь часто при виде армянина хотел я последнее дыхание мое вырвать из груди и отдать ему.
Но увы! Язык мой был скован, а глаза отверзты; уста сомкнуты, а сердце глубоко; рука бессильна, а язык короток. Не было у меня казны, чтоб осуществить свои желания, не было и громкого имени, чтобы слово мое доходило куда следует. Книги же наши написаны на грабаре, а наш новый, живой язык не в почете, — и никак не мог я в словах выразить сердечную свою тоску. Приказывать я не мог, а ежели бы стал просить, умолять, никто бы моих слов не понял. А я ведь тоже хотел, чтобы надо мной не насмехались, не говорили, что я груб, глуп, что не сведущ в грамматике, в риторике, в логике. Я тоже хотел, чтоб говорили: «О как глубокомысленно, как мудрено умеет он излагать свои мысли, — сам черт ни слова не разберет, не поймет!..» Я тоже хотел показать себя, чтоб удивлялись мне, хвалили меня: я, мол, тоже дока в армянском языке!