Чтение онлайн

Почти трехлетний отрезок моей службы в окружном аппарате и учебы в академии был сложным периодом в жизни Красной армии. Международное положение нашей страны отличалось напряженностью. В Европе бушевала Вторая мировая война. На нашей границе в разных местах возникали военные конфликты: боевые действия с японскими милитаристами в районе реки Халхин-Гол, освобождение Бессарабии, война с Финляндией, ввод войск в Прибалтийские государства, освобождение западных областей Украины и Белоруссии. Эти события прямо или косвенно затрагивали все стороны жизни нашего государства. Они особенно сказались на войсках всех военных округов: шло развертывание, перевооружение и реорганизация войск, переиздавались уставы и наставления, расширялась подготовка военных кадров, проводились крупные тактические учения и маневры.

Северо-Кавказский военный округ считался внутренним округом, он далеко отстоял от вероятных районов военных действий и служил источником мобилизационного развертывания, формирования, обучения и отправки в приграничные округа соединений и частей, групп офицерского и политического состава. Нельзя было даже отдаленно предположить, что до территории округа когда-либо докатится пожар войны. Количество соединений и специальных частей в округе все увеличивалось за счет новых формирований и прибывших после окончания войны с Финляндией. В частности, к нам прибыл с Финского фронта 34-й ск. В этих условиях штаб округа не успевал поворачиваться. Дело осложнялось еще и тем, что командование и руководящий состав управлений и отделов часто меняли: одни уходили, другие приходили. За три года сменилось несколько командующих округом и начальников штаба.

Командующими побывали, после Каширина, Голубев, Качалов, Ефремов, Тимошенко, Конев. У каждого из них был свой подход к делу, свои требования, принципы и увлечения. Например, Тимошенко любил тактику и непрерывно проводил лично тактические учения от батальона до дивизии. М.Г. Ефремов увлекался стрельбой из личного оружия и физической подготовкой, И.С. Конев – военными играми и проверкой боевой готовности с подъемом по тревоге целых соединений. Все это ставило штаб в крайне тяжелое положение: надо было приспосабливаться к требованиям каждого нового командующего и начальника штаба. Случались и казусы. Вот два из них. На должность командующего прибыл генерал-лейтенант М.Г. Ефремов. С первых же дней он поставил штаб в щекотливое положение. Понесут ему на подпись ту или иную служебную бумагу. Он бегло просматривает ее и грубо отбрасывает, не подписав. Но почему не подписал, не говорил; это оставалось загадкой. Докладчик снова и снова ее просматривал, все находил правильным и докладывал на подпись заново. Повторялась та же картина. Весть об этом разошлась по всему штабу, и люди терялись в догадках, но разгадать секрет так и не могли. Только спустя несколько дней, через приехавшего с ним адъютанта выяснилось, что командующий подписывал бумагу, если под ней заделывалась подпись совершенно невероятным образом: «Ефремов. М.». Без точки после фамилии и инициала бумага отвергалась. Первый же документ с так сделанной подписью был подписан без слова. Как-то генерал Ефремов перед рассветом объявил Управлению округа боевую тревогу и весь офицерский состав вывез на стрельбище, находившееся километрах в десяти от города, и приказал стрелять из пистолетов по заранее приготовленным мишеням. Выполнивших упражнение щедро наградил ценными подарками, а невыполнившим объявил по выговору, хотя таких оказалось примерно половина, и приказал идти пешком в штаб. Они сумели добраться только к вечеру, и рабочий день был потерян. Впоследствии этот требовательный и своевольный генерал оказался истинным патриотом и героем. Осенью 1941 – зимой 1942 года он командовал 33-й армией на Московском направлении. В ходе наступления из-под Москвы часть сил армии глубоко вклинились на запад, подойдя к Вязьме. Противнику удалось выйти на ее коммуникации и окружить так называемую западную группировку армии. После длительных боев в невероятно тяжелых условиях эта группировка была ликвидирована противником. Ефремов неотлучно находился с окруженными войсками. Когда создалась явно безнадежная обстановка, высшее командование предложило ему вылететь из котла на самолете в последний возможный момент. Но командарм отклонил это предложение, заявив, что его можно спасти только вместе с армией. А если это невозможно, то он разделит участь остающихся в окружении солдат и погибнет вместе с ними. Так он и поступил: в самый последний момент, при попытке немцев захватить его в плен, застрелился, но не сдался. Ефремов погиб как истинный солдат. Благодарная Родина увековечила его имя памятником на месте гибели. До этого он успел покомандовать, после СКВО, двумя округами и армией.

В вечерних отделениях Академии имени М.В. Фрунзе, созданных в ряде округов, учились офицеры разных рангов и возрастов: от лейтенантов до комбригов, получивших в 1940 году генеральские звания. В целом это было неплохо: мы, молодые и неопытные слушатели, перенимали от более подготовленных и умудренных опытом многолетней службы сокурсников их навыки и знания и многому научились. За пять месяцев до выпускных экзаменов нас вызвали в академию на итоговый учебный сбор. Мы прослушали ряд лекций опытного профессорско-преподавательского состава, с нами были проведены многие занятия на картах и на местности, консультации. Выпускные государственные экзамены мы, вечерники, сдавали вместе и наравне с слушателями основного курса. Делалось так, чтобы экзаменаторы не знали, кто из нас вечерник и кто с основного дневного курса. Успехи вечерников оказались нисколько не ниже показателей тех, кто три года учился в стенах академии и не знал никаких забот, кроме учебы. Учили нас всесторонне и капитально. Мы получили нужные знания, но главным образом в области тактики до корпуса включительно и по военной истории. С оперативным искусством нас ознакомили лишь в общих чертах, ограничившись обзорными лекциями по наступательной и оборонительной операциям армии. Вопросы военной стратегии не затрагивались. Оперативное искусство и стратегия в программы не включались, это было прерогативой Академии Генерального штаба. Несколько странно то, что способы военных действий в ведущейся и все больше и больше разгоравшейся Второй мировой войне в Европе мы почти не изучали. Эти вопросы были ограничены двумя очень общими лекциями по тактическим приемам немецко-фашистской армии, без глубокого анализа и практических выводов. Это было большим пробелом в нашей подготовке, сказавшимся с началом Великой Отечественной войны.

Стремительное вторжение механизированных масс вражеских войск на нашу территорию, господство авиации противника, глубокое проникновение в нашу оборону танковых клиньев, массовое окружение врагом крупных группировок наших войск не предвиделись, и способы ведения боевых действий в таких условиях мы не изучали. С началом войны и в ее первом периоде все это на нас свалилось как снег на голову, и мы не были подготовлены к борьбе в такой неожиданной обстановке. Об этом пришлось горько пожалеть многим из нас. Следует, однако, заметить, что, будучи на пятимесячном сборе при академии, мы не были изолированы от происходящих в мире и в стране событий: лекции, взаимный обмен информацией, сообщения радио и газет в какой-то мере держали нас в курсе дела, но слишком вообще и порой извращенно. Мы в кулуарах вне занятий обсуждали военные действия в Европе и спорили до хрипоты между собой: одни предвещали победу Германии, другие верили в победу западных союзников. Но вопросы, связанные с возможным вторжением Германии в нашу страну, не приходили никому в голову. Казалось, что война в Европе настолько далека от нас и настолько нас не касается, что о ней не стоило много говорить. Видимо, поэтому мы в академии детально не изучали ни вероятных театров военных действий, ни операционных направлений, на которых можем оказаться в случае войны. Не нашлось учебных часов и для тщательного изучения организации, тактики и вооружения немецко-фашистских войск, хотя теория Гудериана о массированном использовании танков в современной войне, уже применявшаяся на практике, от нас не ускользнула. Но академия к этому почти причастна не была. В общем, в вопросах возможной войны мы целиком полагались на наше высшее руководство и командование: они-то, дескать, знают все и, в случае необходимости, сумеют поступить соответственно. Мы помнили как-то сказанные К.Е. Ворошиловым слова: «Мы не только умеем воевать, но и любим воевать». В ходе войны мне не раз приходили на память эти самоуверенные слова «любителя воевать». Что касается умения, то он его полностью имел возможность проявить, будучи главнокомандующим Северо-Западным стратегическим направлением.

Не теряя связи с округом, я знал, что проходит скрытая мобилизация под видом учебных сборов, идет отправка войск на запад. Смысл происходящего мне был понятен из оперативного и мобилизационного планов, к которым я имел касательство, как офицер оперативного отдела. Хотелось скорее убыть к месту службы и взяться за живую работу. Ждать было недолго. К 1 мая государственные экзамены закончились, а после праздника нам выдали дипломы об окончании академии за подписями председателя госкомиссии генерала Красильникова и начальника академии генерала Хозина. Мы официально получили высшее военное образование.

Для каждого молодого человека, посвятившего себя военной службе, окончание академии имело немаловажное значение. Оно открывало широкие возможности в продвижении по крутой служебной лестнице и проявлении способностей в многогранной военной деятельности.

Я мысленно подводил итоги своей нелегкой более чем семилетней военной службы с удовлетворением и с гордым чувством. И все же из стен прославленной общевойсковой академии я выносил некоторое огорчение. Ведь я успешно окончил одну из лучших по тому времени артиллерийских школ, служил большую часть в артиллерии и гордился своей специальностью, считая себя артиллеристом до мозга костей. Мне тогда представлялось, что окончить артиллерийскую академию куда важнее, чем общевойсковую, тем более если это касалось артиллерийского командира. Обуревали опасения, что с окончанием общевойсковой академии придется лишиться полюбившейся профессии. Мои опасения оправдались, хотя это и не было обязательным. Но эту деталь я считал не столь уж важной и был всецело поглощен сознанием, что удалось получить высшее образование, и радужными перспективами. Мне было 27 лет, и служба складывалась благоприятно. С окончанием военной школы мне было присвоено звание «лейтенант», а через два года досрочно, в виде исключения, я получил очередное звание. Успешное командование полубатареей и батареей привлекло ко мне внимание старших начальников, и я был назначен с большим повышением на важную мобилизационную, а затем оперативную работу, что говорило об оказанном мне доверии. К тому же народный комиссар обороны К.Е. Ворошилов наградил меня почетным знаком «Отличник РККА». Это удавалось далеко не каждому.

Одним словом, к маю 1941 года остались позади и три года напряженной учебы в академии без освобождения от службы, как говорится, без отрыва от производства, и волнения выпускных государственных экзаменов, и трудности совмещения службы с учебой.

Получив диплом об окончании академии и торжественно отметив первомайский праздник в Москве среди друзей и однокурсников, в первых числах мая 1941 года мне предстояло возвращаться в Ростов-на-Дону для продолжения службы в штабе Северо-Кавказского военного округа, где к тому времени состоял на должности старшего офицера оперативного отдела по зенитной артиллерии.

Хотя пять месяцев нахождения на итоговом академическом сборе пролетели быстро и почти незаметно, такой длительный отрыв от основной служебной работы и от семьи тянул поскорее вернуться домой. Все было готово к отъезду. И вдруг последовала команда: до особого распоряжения не разъезжаться.

В деятельности командования академии, среди курсовых начальников и преподавателей и некоторой части выпускников бросалась в глаза повышенная активность и озабоченность: что-то в узком кругу обсуждалось, составлялись какие-то списки, уточнялись биографические данные и учебные показатели выпускников, о чем-то перешептывались. Одним словом, что-то тайное и важное вошло в нашу среду, вызывая беспокойство и неопределенность. Одолевало любопытство докопаться до истины. Но это было не так просто. Излишняя любознательность всегда выглядит неприлично, а в военной среде вызывает если и не подозрение, то настороженность.

Огорченный тем, что отъезд откладывается, и пытаясь выяснить внезапно возникшую новую ситуацию, я стал расспрашивать товарищей о случившемся, но ничего толком узнать не удалось. Мои домогательства вызывали кое у кого загадочные улыбки и намеки на нечто важное, таинственное и не подлежащее разглашению. Два моих близких друга и товарища по учебе Борис Пономаренко и Александр Иванов знали не больше моего.

Любопытство было удовлетворено только тогда, когда мне вручили красиво отпечатанное в типографии приглашение на правительственный прием и пропуск в Кремль за подписью коменданта Кремля генерала Спиридонова. Оба моих друга приглашений и пропусков не получили.

Дело в том, что на прием приглашались выпускники и начальствующий состав всех военных академий, в том числе и находящихся в других городах, их было много и, по-видимому, пригласить всех возможности не представлялось. Поэтому от каждой академии приглашалось ограниченное число выпускников и преподавателей. На кого падет счастливый выбор, решалось в академиях.

В академии имени М.В. Фрунзе, как и в других, включили в списки приглашенных тех, кто имел лучшие показатели в учебе по итогам выпускных экзаменов и кто был старше по воинскому званию, так как на заочных факультетах и вечерних отделениях учились офицеры в званиях от лейтенанта до полковника. Были даже комбриги и генералы. Имея воинское звание старшего лейтенанта, я не мог рассчитывать на приглашение по этому показателю. Меня не обошли, как отличника РККА и окончившего курс с высокими результатами.