Чтение онлайн

Авторизованные переводы немецких работ Боаса, доселе неизвестных англоязычной публике, формируют одну седьмую от всего содержания сборника. Они касаются самых разных тем, от расы и наследственности – “Influence of Heredity and Environment Upon Growth” (1913), “The Analysis of Anthropometrical Series” (1913), “Race and Character” (1932) – до языка квакиутль (кваквала) – “Metaphorical Expression in The Language of The Kwakiutl Indians” (1929) и “Religious Terminology of The Kwakiutl” (1927). Обычно в Боасе видят специалиста по этнологии Северной Америки, в особенности одного ее региона – Северо-западного побережья. Этот стереотип разрушают две статьи сборника – “The Concept of Soul Among the Vandau” (1920) и “The Relationship System of The Vandau” (1922), также впервые увидевшие свет в Берлине, в журнале Zeitschrift fur Ethnologie. Материал для написания обеих поступил от Камбы Симанго из португальской колонии Ньяса (совр. Мозамбик), который в 1919 году проходил обучение в Нью-Йорке.

И идейно, и композиционно сборник «Раса, язык и культура» явно обнаруживает преемственность от другой известной боасовской работы – «Ум первобытного человека» [14] , которая в немецких дополненных изданиях даже носила название “Kultur und Rasse”. Эта относительно ранняя книга тоже содержала целые пассажи про язык, включенные автором, по выражению Дж. Стокинга, методом «ножниц и клея», из еще более ранних работ, например статьи «О чередующихся звуках» [15] . А кроме того, «Ум первобытного человека» точно также открывают проблемы, сформулированные предельно естественнонаучно; но затем читателю поэтапно предлагается признать, что расовое разнообразие человечества не имеет особого значения, и что каждая попытка изучения биологической природы человека неизбежно переводит нас в плоскость культуры.

Несомненно, это общее движение отражает развитие взглядов самого Боаса. Регна Дарнелл, специально рассматривавшая его роль в профессионализации физической антропологии, подмечает, что в ранние годы полевых исследований на Северо-западном побережье антрополог ожидал в частности, что использование краниологических находок поможет определить маршруты древних миграций и таким образом реконструировать культурную историю региона. Но примерно к 1897 году Боас разочаровался в ценности антропометрических данных и все чаще стал обращаться к собственно этнологическому материалу. Озарение пришло к нему во время исследований иммигрантов и их детей в городах Америки: такие признаки, как головной указатель и рост, подвержены быстрым изменениям, а значит непригодны для выведения устойчивых типов, по которым он намеревался сравнивать индейские народы [16] .

С одной стороны, выход «Расы, языка и культуры» можно расценивать как своего рода подведение итогов, лебединую песнь – ведь слабеющему и больному профессору-эмериту оставалось жить всего-то пару лет, и необходимо было расставить все точки на i! С другой – давали о себе знать внешние вызовы. В первую очередь они были связаны с приходом к власти на родине Боаса нацистов, развязавших новую мировую войну. Из Германии не смогли выехать некоторые его близкие родственники; до конца неясна судьба семьи Тони – старшей сестры Франца. В Нюрнберге среди запрещенных «неарийских» книг, которыми разжигали костры, оказалась и боасовская “Kultur und Rasse”. Да и в Америке осознание коричневой угрозы происходило не так быстро, как хотелось. Вспоминает Джин Уэлтфиш, еще одна студентка «папы Франца», бывшая в те годы замужем за А. Лессером:

Безусловно, Боас, чувствовавший более, чем кто-либо, что его авторитету ученого брошен вызов, собрал в кулак все силы, чтобы еще раз напомнить, как ему казалось, основополагающие истины. Несмотря на настоящую полифонию идей, тем и сюжетов, центральным в сборнике оставалось боасовское видение расового вопроса. Неслучайно, что уже во вступительной части им специально оговорено: «Термины “раса” и “расовый” повсеместно используются в том смысле, что они означают совокупность генетических линий, представленных в популяции» [18] . Дарнелл подчеркивает, что эти слова отражали результаты исследований формы головы иммигрантов, предпринятых антропологом в начале XX века, и означали изменение языка биологической антропологии в целом [19] . Вместо воспроизведения привычного взгляда на расу как на что-то единое по типу подвида у животных, с общностью происхождения и даже со своей специфической «расовой» психологией, Боас призывает к критическому пересмотру самой этой концепции. Впереди – только еще более радикальный вывод Лессера, что, не обладая практической ценностью для понимания истинного распределения человеческих вариаций, раса эпистемологически аналогична «эфиру» в физических науках. Увы, но соответствующая лессеровская статья, опубликованная ничтожным тиражом в малоизвестном журнале [20] , осталась практически не замечена, и дело деконструкции расы было завершено уже в послевоенной антропологии такими личностями, как Эшли Монтагю и Ф. Г. Добржанский.

Однако, подчеркивает Дарнелл, влияние в этом вопросе Боаса нельзя понимать исключительно через призму одного только развития его идей. Институциональный аспект здесь не менее важен. В первые два десятилетия XX века ученый стремился поставить под свой контроль антропологические исследования в Америке. Это привело к появлению первых профессиональных кафедр антропологии, но и задвинуло на задворки прошлого по-своему яркую правительственную (вашингтонскую) и музейную антропологию, доминировавшую до Боаса. Если смотреть с позиций сегодняшнего дня, то многие из высказываний мэтра удивительно современны, тогда как другие явно устарели. Так, непонимание им генетики завело боасовскую антропологию в направлении противоположном нарождавшейся тогда же профессиональной физической антропологии. В то время как ученики и единомышленники Боаса продолжали работать в основном в области культурной антропологии, усилившаяся после 1920 года специализация делала все менее и менее боасовской новую дисциплину, погруженную в вопросы происхождения и биологической эволюции человечества. Преемственность между наследием Боаса и современной физической антропологией не так очевидна [21] .

Ближе к нашему времени вспыхнула даже дискуссия о том, насколько адекватными были выводы ученого относительно пластичности расовых признаков – центрального места в его построениях. Крупный историк науки Карл Деглер выразил крайний скепсис, так ли уж обосновано научными доказательствами изгнание биологии (дарвинизма) и расового фактора из всяческих моделей, объясняющих социальное поведение человека? Кори Спаркс и Ричард Джэнтц, перепроверив боасовские подсчеты изменений в формах головы и тела у потомков иммигрантов, пришли к выводу о неоправданном экологическом детерминизме их автора. Но дальше Клэренс Гравли, Рассел Бернард и Уильям Леонард на тех же самых данных в общем подтвердили правоту Боаса в этом вопросе, и что важно, используя при этом инструментарий, недоступный в его время [22] .

Примерно тоже можно сказать и о судьбе отдельных лингвистических идей ученого, наследие которого мы здесь рассматриваем. Уже писалось, например, что открытие фонемы, казавшееся многим прогрессивным в 1930–1950-е годы, и, похоже, так и не принятое Боасом, фактически обернулось отказом от характерного для него рассмотрения фонологии под углом зрения грамматики. Взгляд на язык, присутствовавший уже на боасовской стадии, затем отторгнутый, вернется в науку только после прихода хомскианства, на следующем витке истории [23] . Две статьи о проблеме классификации американских индейских языков, включенные в сборник, отражают скептическое отношение их автора как к методике европейской компаративистики, так и вообще к ценности построения генеалогической классификации, что долгое время многим специалистам тоже казалось явной архаикой. Но в своей борьбе с европоцентристскими схемами эволюции ему важно было подчеркивать значение не происхождения, а воздействия среды, как и на других полях, и прежде всего в физической антропологии. И современная лингвистика как будто бы также готова отказаться от «сенсационных» теорий индоевропеистов-современников Боаса, отождествлявших праиндоевропейский язык с мифическими ариями, позже переосмысленными в создателей культуры курганов, а еще позже – в носителей гаплогрупп R1b и R1a.

Что же касается статей о культуре, то, как отмечала еще Х. Кодер, наиболее спорными выглядят конкретные выводы в области, которую он лучше всего знал – этнографии квакиутль (кваквакьавакв) о-ва Ванкувер. В статье о социальной организации последних Боас различает кланы с подразделениями, которые вначале обозначает привычными англо-саксонскими, ирландскими и шотландскими терминами (септами, сибами), а затем предлагает называть аборигенным термином нумайм, чтобы подчеркнуть их уникальность, и все это – внутри отдельных «племен», коих тоже множество (собственно квакиутль, мамалиликала, намгиш, коскимо и др.). В результате получился весьма путанный образ. Ученый разглядел у кваквакьавакв множество внутренних конфликтов, точек зрения и взглядов на себя и окружающий мир, но так и не смог синтезировать их во что-то целое [24] . Современный ученый Майкл Харкин, наоборот, подчеркивает, что его великий предшественник перегнул палку в изображении кваквакьавакв единой культурной и этнической общностью, которой они никогда не были. Это произошло будто бы вследствие воздействия немецкого политического климата, в котором формировались собственные боасовские теории [25] . Но учитывая весьма сложные и противоречивые отношения Боаса с бисмарковской Германией, такая критика вряд ли справедлива.

Мы живем в период, когда критическая антропология подобралась уже к деконструкции культуры – наиболее ценной составляющей боасовской антропологии, того, что тождественно научной парадигме в других отраслях знания, во всяком случае по мнению Стокинга. А поклонники акторно-сетевой теории вообще ставят под сомнение независимое от биологии существование социального (как и культурного). Но это вовсе не означает, что публикуемый перевод сборника «Раса, язык и культура», как и вышедшие ранее по-русски «Ум первобытного человека» и «Антропология и современность», надо принимать лишь как источники для углубленного изучения курса истории антропологии.