Расин и Шекспир
Шрифт:
Возвращаюсь к этой особенности трагедии «Лютер»: ее нельзя забыть. Если бы нам довелось узреть в таком же виде великие события нашей французской истории, мы не сомневались бы, и нам не приходилось бы время от времени заглядывать в атлас Лесажа [353] ; все наши национальные катастрофы кровавыми чертами запечатлелись бы в нашей памяти.
Эти слова «кровавые черты» отмечают большую трудность, с которой приходится считаться романтическому жанру; наши летописи до такой степени кровавы, наши лучшие государи были так жестоки, что наша история ежеминутно будет препятствовать точному ее воспроизведению. Как изобразить Франциска I, сжигающего по подозрению в ереси Доле [354] , которого считали его незаконным сыном? Какой король во Франции сможет допустить такое унижение своих предшественников, а тем самым и власти, которую он от них получил? [355] Лучше скрыть все это под пышностью александрийского стиха. Человеку, кожа которого обезображена от рождения, нужны шлем и опущенное забрало. Вот почему короли будут побуждать свои академии к выступлениям против романтиков.
353
Атлас Лесажа был одновременно и географическим атласом и хронологическим справочником, составленным в систематическом порядке («Исторический, хронологический и географический атлас, или Общая картина всемирной истории», Париж, 1803—1804; перепечатан с добавлениями в 1823, 1824 и 1826 годах).
354
Доле (1509—1546) — типограф и писатель-гуманист, один из первых мучеников свободной мысли в период французского Возрождения, был сожжен в Париже как еретик. Легенда, согласно которой Доле был незаконным сыном Франциска I, основана на том, что одно время король проявлял к нему симпатию.
355
Филипп II посылает герцога Альбу покорить Голландию... Город Наарден отказывается сдаться; герцог приводит свои войска к стенам этого несчастного города, который просит принять его капитуляцию... Эта подробность ужасна. Только из деликатности я не привожу подобного же эпизода из истории Екатерины Медичи (Уотсон, кн. XII). — (Прим. авт.)
Уотсон — автор «Истории правления Филиппа II, испанского короля» (1777), в двенадцатой книге своего сочинения, на которую ссылается Стендаль, рассказывает об избиении жителей Наардена, совершенном войсками герцога Альбы.
Эти последние должны были бы пойти на уступки, хитрить, говорить лишь часть истины и прежде всего щадить тщеславие наших мелких современников — словом, делать то, что могло бы способствовать некоторому успеху; но это значило бы, проповедуя романтизм, оставаться классиком. Все эти предосторожности, вся эта полуфальшь хороши были сорок лет тому назад; теперь же, после «Священного союза», никого не обманешь; недоверие, порожденное в сердцах более серьезными вещами, распространится и на литературные развлечения; нужно играть с открытыми картами; если ты будешь их прятать, пресса тотчас же обнаружит истину и публика навсегда наградит презрением того, кто попробовал разок ее обмануть.
В ясных и неосторожных выражениях я излагаю то, что мне кажется истиной; если я ошибаюсь, публика вскоре забудет обо мне; но как бы ни бранились классики, презрение не может коснуться меня, так как я искренен. В худшем случае скажут, что я придаю всему этому слишком большое значение; через час я сам стану смеяться над фразой, которую только что написал: она обличает человека, который недавно с восторгом перечитал «Лютера». Но, вероятно, я не вычеркну этой фразы: она казалась мне справедливой в то время, когда я писал ее, а человек, взволнованный зрелищем великого подвига, стóит завсегдатая салонов, который при виде холодных душ принуждает себя к строгому благоразумию. Возможно, что «Лютер» — самая лучшая пьеса со времен Шекспира.
Я бы хотел сцены, изображающей и противную сторону: итальянский монах продает свои «индульгенции»; вырученные деньги он пропивает в кабаке с девкой и затевает драку с другим монахом. Нежная и добрая душа степенного Германа, мысли которого теряются в небесах, поражена этим зрелищем, составляющим главную силу Лютера.
ИЛЛЮСТРАЦИИ