Раскол Русской Церкви в середине XVII века
Шрифт:
В 1634 г. Никон покинул скит и поплыл на материк в небольшой лодке с мужиком – помором. В буре они едва не погибли, и спаслись, пристав к Кий-острову в Белом море вблизи устья реки Онеги; на месте их спасения на острове Никон своими руками поставил памятный деревянный крест (в тогдашней России – самое обычное дело) «и обещася тамо на оном месте идеже крест водрузи, аще Бог восхощет и подаст ему святую помощь, устроити монастырь Крестный» [139, с. 241]. Если бы Никон хотел, покидая Анзер, оставить подвижнический путь и продолжить карьеру в Москве или Новгороде, т. е. «вовсе уйти из Поморья, проще было бы совершить более короткое и безопасное плавание на Суму или Сороку, откуда шел путь в Новгородские земли. Однако он поплыл <с Анзера> на онежское устье» [47, с. 239]. Доплыв после бури до берега, Никон прошел оттуда лесом 120 верст (в том числе 10 дней без пищи – не очень страшно для тогдашнего русского монаха из крестьян; но именно монах из крестьян понимал, как страшно встретить в лесу волка или рысь, и как много их в огромном лесу) до Кожеозерского монастыря Каргопольского уезда и стал тамошним монахом, вложив для этого в монастырь все свое имущество – собственноручно переписанные Полуустав и Канонник. В Кожеозерском монастыре он отшельничал на маленьком островке (отшельничал «чином Анзерския пустыни» [230, с. 158], что тоже свидетельствует о его добром отношении к Анзерскому скиту), и через три года, по смерти игумена, был избран братией на его место. Поставлен во игумена он был в Новгороде в 1643 г., и в 1646 г. по делам монастыря приехал в Москву.
Характер Никона – двойственен; с одной стороны, он – настоящий подвижник, избравший себе не подмосковный, а самый северный скит с самым суровым климатом, монах, стремящийся к духовному деланию в пустыне и сумевший этим, без какой-либо протекции, стяжать уважение и любовь как прп. Елеазара, так и Кожеозерской братии (в этом монастыре было, естественно, много иноков из местных крестьян, но были и «высокообразованные иноки <…из> ссыльных опальных бояр» [47, с. 239]. Выбирали игумена, конечно, все). Подвижником он был всю свою жизнь; так, удалившись с патриаршего трона, живя в Новоиерусалимском монастыре и руководя его строительством, он «прият на ся вериги железныя и вдадеся молитвам и посту и воздержанию сам собою беспрестанно надзирати, и плинфы носити на руках своих и на раменах…Таже…начат окрест монастыря пруды копати и рыбы сажати и мельницы устроивати и всякие овощные сады насаждая, такоже с братиею и лес секуще, поля к сеянию расширяюще, из болота же рвы копающе, сену кошение устрояюще и сено гребуще, везде же труды труждаяся, сам собою во всем образ показуя» [230, № 24, с. 145–146].
С другой стороны, он честолюбив; на Анзере «Никон получил из Москвы известие, что бывшая жена его не пожелала принять монашества, а готовится вступить в новый брак. <…> Это означало конец его духовной карьеры <, т. к. монах, бывшая жена которого вышла замуж, лишался права священнодействовать, и, поэтому, стать иеромонахом, архимандритом, и т. д.>. Он стал писать письма московским сродникам и не успокоился, пока не узнал, что пострижение <жены> состоялось» [47, с. 236], хотя пустынножителю, у которого в мыслях не карьера, а покаяние и спасение, должно быть безразлично, замужем ли его бывшая жена и какие, в связи с этим, его ждут чины. Так же и во всей своей будущей жизни он был и тружеником и молитвенником, и властолюбцем и строгим и безжалостным начальником и распорядителем на всех своих высоких постах. Двойственность очень яркая.
Характер Никона его апологет описывает так: «Глубокая молитвенность, большой жизненный опыт, многолетний аскетический подвиг в самых суровых условиях, цельность души в ее стремлении к Богу, отрешенность от земных страстей, порождающая спокойную внутреннюю независимость, поразительная прямота и честность (Никон никогда не умел хитрить). <…> Живой ум, бодрость духа, очень большая начитанность, прекрасное знание Священного Писания, умение вести беседу (даже с царем!) непринужденно, без робости и в то же время с должным почтением» [230, с. 160]. Это верно, кроме: 1) «отрешенности от земных страстей», из которых властолюбие и безжалостность, конечно, в характере Никона были, и были в весьма высокой степени; 2) «должного почтения», которое Никон являл только в отношении вышестоящих, то есть царя и патриархов; всех прочих, как говорится, «в грош не ставил».
В Москве он сразу так понравился впечатлительному и эмоциональному молодому царю (с которым его познакомил Вонифатьев), что тот оставил его при себе, дав исключительно почетную должность архимандрита Ново-Спасского монастыря – родового монастыря-усыпальницы Романовых – предков царя. Кроме симпатии, царь чтил Никона и как послушника, постриженника, ученика, соподвижника, сомолитвенника и сотрудника прп. Елеазара Анзерского, о котором ему рассказывал его отец – царь Михаил Федорович – что по молитвам преподобного родился он сам – царевич Алексей. Вероятно, используя такую выгодную ситуацию, Никон скрыл от молодого царя свою ссору с Елеазаром (если она – не выдумка, а факт) и неоднократно демонстрировал ему свое покровительство Анзеру (см. с. 125), как бы в память о прп. Он стал самым близким к царю, наряду с духовником Стефаном, духовным лицом, виделся с царем почти ежедневно, по пятницам служил в дворцовой церкви, протежировал ищущих царской милости и стяжал популярность при дворе и среди духовенства, украсив Ново-Спасский монастырь и заведя в нем более строгие порядки. «Став архимандритом, Никон принялся заново перестраивать Новоспасский монастырь. Это был первый опыт будущего Патриарха в строительном искусстве и, надо сказать, весьма удачный. Никон выстроил на месте обветшавшей церкви новый величественный храм, <и т. д.>» [230, № 23, с. 161]. Царь даже поручил ему ведение своей личной канцелярии по вопросам благотворительности и челобитных; он докладывал царю об их недельном поступлении после ежепятничных богослужений, то есть без волокиты. Он подружился со Стефаном, Нероновым, Ртищевым и другими сторонниками обновления и исправления русских церковных порядков; единственный среди них монах, он явно для всех был на пути к высшим иерархическим должностям, для достижения которых было необходимо, по русской традиции, монашество. 9 марта 1649 г. он стал митрополитом Великого Новгорода, вероятно, самым молодым за всю его историю; несомненно, не потому, что царь хотел отдалить его от себя, но потому, что он, как помощник, нужен был царю на вершине иерархической лестницы – на патриаршей кафедре – а последней ступенью этой лестницы должна была стать (как не раз в русской истории бывало до и после Никона) кафедра Новгородская.
«Поставление Никона в митрополиты было не совсем обычным. Дело в том, что новгородская кафедра не была свободной. Прежний новгородский владыка Афоний был еще жив, хотя и “обаче престарел и беспамятством объят бысть”. Однако старость не могла быть причиной отставки архиерея. Согласно традиции, епископы занимали свои кафедры пожизненно. <Афоний прожил еще 3 года. …> Удаление Афония на покой не слишком-то напоминает добровольную отставку. <…По просьбе, вероятно, царя, иерусалимский патр. Паисий> в мае 1649 г. представил грамоту, которая подтверждала правомерность смещения Афония <этим помогая царю и облегчая и ускоряя будущее восхождение Никона на патриарший трон>» [139, с. 87]. Вероятно, в такой «грамоте» была нужда из-за того, что кто-то считал неправильное занятие Никоном Новгородской кафедры недопустимым.
Царь Алексей Михайлович дал новому митрополиту особые полномочия: 1) вероятно, доверив ему, которому он доверял, как никому другому, срочно необходимое по тому времени умиротворение Новгорода, кипящего недовольством против власти Москвы; 2) вероятно, по внушению и просьбе самого Никона, считавшего, что власть церковная должна стоять выше власти гражданской, и выговорившего себе возможность осуществить этот принцип (объясняющий весь его фантастический жизненный путь) в своей митрополии. Фактически эти особые полномочия были ни чем иным, как изъятиями (по разным вопросам) Новгородской митрополии из общего порядка «Уложения» 1649 г.
Это «Уложение», ограничившее привилегии церковного суда и свободу управления церковным имуществом, русские епископы восприняли как не заслуженную чем-либо обиду и притеснение. Они были вполне правы с точки зрения глубоко усвоенного русскими византийского канонического права и, действительно, обижены незаслуженно, но их правота, заслуги, обида и каноны неизбежно должны были отступить перед экономическими нуждами молодого крепнущего государства.
Не в характере Никона было молча обижаться; он противопоставил секуляризационной тенденции «Уложения» все свои силы, волю и исключительное, привилегированное (как показано выше) положение. Победа церковного мiровоззрения над светским, государственным и построение (или, как, вероятно, думал сам Никон, восстановление) теократического строя общества были основной задачей его жизни, но осуществлять эту задачу он мог только в силу полномочий и привилегий, полученных от единственного в России XVII в. источника полномочий и привилегий – царской власти, которая по своей природе, независимо от личных привязанностей и благочестия государя, неизбежно стремилась к противоположному – торжеству государства над Церковью; это стало основным и трагическим противоречием его жизни.
Отсюда ясно, что союз царя и патриарха, стремившихся к противоположным целям, был пртивоестественным и, поэтому, неизбежно кратковременным. Исключительно благожелательные, дружеские отношения Никона с царем рано или поздно должны были измениться на противоположные; или иначе: царь Алексей Михайлович неизбежно должен был быть вынужден объективным развитием ситуации рано или поздно, использовав Никона, как временного союзника и помощника на одном этапе выполнения своих царских планов, расстаться с ним, как с балластом, или даже как с противником, на следующем этапе. В описываемое время Никон не понимал этого; вероятно, не понимал этого и царь (если только не считать его особо хитрым обманщиком, приманивавшим себе помощника с расчетом опозорить и выбросить его впоследствии, на что мы не имеем права и оснований).
«Попытка Никона и сочувствовавших ему русских архиереев освободиться из под зависимости светской власти <…> и даже признать духовную власть высшею, чем светская, и – в то же время сохранить за епископами все исторически приобретенные ими от государей права, все те мiрские выгоды и преимущества, какими их наделила та самая мiрская государственная власть, против которой они восстали, – была, очевидно, совершенно несостоятельная затея, по самому своему существу» [9, с. 340–341].
Здесь будет кстати отметить, что «Уложение», отменив существовавшие ранее ограничения срока розыска беглых крепостных, усилило и укрепило крепостное право и привилегии дворян и духовных лиц – владельцев крепостных, вызвало рост недовольства крестьян своим положением и заставило беглых бежать дальше и быстрее, при том, что государство располагало средствами их розыска и поимки ничтожно слабыми (при отсутствии фотографии, телефона, паспортов и радио, и почти всеобщей неграмотности именно среди крестьян, неспособных поставить свою подпись для сличения) по сравнению с возможностями беглых бежать куда угодно по всем русским просторам. Тем самым оно, усилив неприязнь простонародья к гражданским и церковным властям и бегство недовольных на окраины русского государства, «в казаки», косвенно и невольно содействовало возникновению и, особенно, распространению будущего старообрядчества. Отмечу также, что «подписал “Уложенную книгу” и архимандрит Новоспасского монастыря Никон» [139, с. 81].
«Соответствовал ли новый кодекс, таким образом составленный, той задаче, которая официально была ему поставлена? Увы, подчиненный, как и все другие труды этого <то есть Алексея Михайловича> царствования, принципу, которым вдохновлялась вся его политика, государственной необходимости и объединяющим и централизирующим тенденциям, этот идеал более высокой справедливости привел во многих отношениях к совершенно противоположному результату: уложение окончательно разрушило все прежние опыты административной или юридической автономии, и как в гражданской, так и в церковной области, создало благоприятную почву для московской «волокиты». <…> Страна несомненно прогрессировала, но в смысле того особенного прогресса, по которому она пошла в век Петра Великаго и Екатерины Великой, и в котором руководящим началом служило всепоглощающее могущество государства и его деспотическая власть. Народные массы повидимому вполне сознавали подобный факт, так как новое законодательство встречено было без всякаго энтузиазма. <…> И бунты участились в разных пунктах русской территории. В Сольвычегодске едва не убили сборщика податей, в Устюге бросили в реку воеводу, Михаила Милославскаго, родственника самаго царя. Всюду грабежи и убийства, следствие и виселицы» [89, с. 70].
Замечательно точное наблюдение: «все труды царствования Алексея Михайловича были подчинены принципу государственной необходимости»; – в том числе (что наиболее важно для темы предлежащей читателю книги) и церковная реформа, и разгром Соловок, и казнь Морозовой. Не принципу верности церковному преданию или моральным принципам, а государственной необходимости. Как ее понимал царь, конечно. Этому же принципу, как известно, были позднее подчинены «труды» имп. Петра I, о которых см. ниже. Царь же Федор Алексеевич имел счастливую способность сочетать заботы о государственной необходимости с принципами гуманности и верности церковному преданию и русским традициям.
По «Уложению» весь суд над лицами церковного ведомства по гражданским и уголовным делам и весь контроль над церковной экономикой переходили к новосозданному государственному «Монастырскому приказу», что особенно не одобрял Никон. В изъятие из этого принципа он в своей митрополии получил право по-прежнему судить все население церковных земель (клириков и мирян) церковным судом по всем делам. И даже более: во всей новгородской области он мог контролировать и государственный суд над лицами государственного ведомства, причем государевым дьякам было строго запрещено вмешиваться в дела митрополита. Это, как и щедрая благотворительность (он устроил 4 богадельни, во время голода кормил 200–300 человек ежедневно, и безденежно хоронил неимущих) сделало его чрезвычайно любимым в народе. «Это приучило Никона и на будущее время заниматься мiрскими делами» [113, кн.2, с. 160]. «В первые годы патриаршества Никона среди управляющих Монастырским приказом были и представители духовенства; <…> но при И. Ф. Стрешневе <т. е. после 17.4.1657> все они были отстранены от управления» [139, с. 191].