Чтение онлайн

–  Нет, так лучше, - сказал Эрнст, бросив критический взгляд на Берту.

–  Да, это понятно, - признался Альфредо, - это много лушше, но тебе необходим уход, Эрнст! Посмотри на меня. Я шеловек ухоженный, и все благодаря Берте! Она, эта женщина, мастерица ухаживать за мужшинами.

Берта фыркнула, но не произнесла ни слова, и на некоторое время воцарилась тишина.

–  Да, скажи, Альфредо, - снова попытался было спросить Расмус, - ведь в этом нет ничего дурного, если мы хотим узнать, в какое время можно забрать Глупыша?

–  Боже, сжалься надо мной, какой дождь!
– сказал Альфредо, точно ничего не слышал.
– Тиволи в дождливую погоду - это примерно так же ошаровательно весело, как быть женатым на Берте. Но меня, к сшастью, искусали комары, и когда время тянется ошень медленно, я могу шесаться.

Берта вытащила таз, который доверху набила грязной посудой. Эрнст, лежа на нарах, курил, Альфредо чесал свои комариные укусы и тихонько убаюкивал самого себя глубоким красивым басом. Но внезапно он прекратил петь.

–  Боже, сжалься надо мной! Мне кажется, будто крыша протекает.

Все посмотрели на потолок и действительно увидели там большое мокрое пятно.

Альфредо крутил свои усы и задумчиво смотрел на пятно.

–  Оно напоминает мне дядю Константина, - сказал он.

Потом снова наступила тишина, и слышно было только, как дождь хлещет в окошко.

–  Надо строить ковчег, пока еще не слишком поздно, - произнес Альфредо.

Берта принялась так яростно мыть грязную посуду, что только брызги во все стороны летели.

–  Никогда не слыхала, что у тебя есть какой-то дядя Константин, - пробурчала она.

Неодобрительно посмотрев на нее, Альфредо покачал головой.

–  Женщина, - сказал он, - между небом и землей есть много больше того, о шем ты слыхала… Дядя Константин - да, он был барышником, тошь-в-тошь как моя мамошка.

Эрнст невесело шевельнулся на своих нарах.

–  Не-а, слышь-ка, не начинай снова со своей мамочкой, нам и без нее тошно.

–  Я говорю сейчас о моем дядя Константине и не желаю слушать никаких возражений. Он был барышником, дядя Константин, но он был также и анархистом, он мештал улушшить общество, взорвав его, вот так-то!

–  Вон что, и это говоришь ты, - кисло сказал Эрнст.
– Да, этого каждому хотелось бы хоть немножко.

–  Да! Хотелось бы, - признался Альфредо, - это - по-шеловешески! В такие вот дождливые дни, как этот, дядя Константин занимался в нашем фургоне своими маленькими экспериментами: он хотел изобрести что-нибудь пошище динамита и тротила и прошего в этом роде.

–  Ну, и удалось ему?
– спросил Эрнст. Альфредо кивнул.

–  Да!
– сказал он.
– Да!

Он положил руку на голову Понтуса.

–  Понимаете, маленькие шалопаи-мальшишки, однажды вечером являюсь я домой к моей мамошке, и вижу большое пятно на потолке, и спрашиваю: «Што это? След эксперимента дяди Константина?» Заплакала тут моя мамошка и говорит: «Нет! Это след самого дяди Константина».

Берта разозлилась.

–  Чушь!
– воскликнула она.
– Горазд ты всякую чушь нести! Нет у тебя дяди по имени Константин!

–  Ой, ну и зарядил нынше дождь!
– спокойно сказал Альфредо.

Он повернулся к Расмусу:

–  Што ты хотел узнать? Когда вам вернут Глупыша? Вешером, маленький ты, упрямый ребенок, вешером!

–  Я заберу его здесь?
– спросил Расмус. Тут в разговор вмешался Эрнст:

–  Нет, не здесь. Он сел на нарах.

–  Послушайте, ребята! Есть у вас какая-нибудь палатка? Может, вы спите иногда на воздухе?

–  Да-а, - сказал удивленный Расмус.
– У меня есть палатка.

–  Прекрасно!
– обрадовался Эрнст.
– Дуйте тогда домой и скажите мамашке с папашкой, что нынче ночью вы спите в палатке.

–  А зачем нам это?
– удивился Расмус.

–  Потому что будет немного поздновато, когда вам вернут псину, и ваши родители поднимут шум, меня же никакой шум не устраивает, понятно? Можете, пожалуй, держать вашу псину в палатке до утра, это просто чудесно, верно?

Расмус подумал, что чудесно держать Глупыша где угодно на всем земном шаре, только бы в самом деле держать его у себя.

–  Хотя я знаю одного человека, у которого появятся подозрения, если я окажу, что хочу ночевать в палатке, когда такой ливень, - сказал Расмус, - и этот человек - моя мама.

–  Ты же такой башковитый маленький мальшик, неужели не сумеешь кое-што соврать своей мамошке?
– спросил Альфредо.
– Тебе не надо нишего говорить о палатке, если у мамошки появятся подозрения именно такого рода. Но ты можешь совершенно ruhig вдолбить ей, што хошешь ношевать на вершине дерева в лесу и наблюдать за восходом солнца… Крылья фантазии для того и даны, штобы пользоваться ими.

–  Ведь твоя мамочка говорила: «Всегда держись правды, милый Альфредо!» - возразил Расмус.

Он, по крайней мере, тоже умел шутить, когда нужно.

Альфредо удовлетворенно ухмыльнулся:

–  Шалопай-мальшишка, слышу, што я не зря растошаю перлы своего краснорешия.

Но Эрнст был нетерпелив. Он погнал их к двери.

–  Дуйте домой и возвращайтесь обратно в восемь часов вечера!

Вся семья была в сборе на кухне, когда Расмус вернулся домой. Мама пекла булочки, а папа сидел в углу на своем обычном месте и разглагольствовал вовсю. Кража серебра - вот о чем он распространялся.

–  Это самый ужасный криминальный случай во всей истории Вестанвика, - утверждал он, - и полиция трудится изо всех сил.

Сам он скоро двинет на службу, всю ночь он дежурит, но сейчас у него выдался небольшой перерыв, и он полон желания посвятить маму в малейшие детали.

–  Мы что - должны разрешить вопрос о самом ужасном криминальном случае во всей истории Вестанвика именно здесь, в кухне, и именно тогда, когда я пеку булочки?
– спросила мама.

Да, с юмором у нее сегодня туговато, и это очень некстати, если просить позволения ночевать в палатке.