Чтение онлайн

–  Да, ничего себе - хорошенькое у него маленькое хобби, - сказала мама.
– И сколько понадобится времени, чтобы в этом каталоге оказалась ты?

Папа страшно разозлился:

–  О, и не стыдно ему?

–  Я? Я никогда не попаду в «Каталог дешевой распродажи», - сказала Крапинка, победоносно вздернув голову.

У мамы чуть дрогнули губы.

–  Ты так уверена в этом?

–  Да!
– заявила Крапинка, и глаза ее заблестели, когда она произносила эти слова.
– Я уверена! Потому что Йоакиму раньше никто по-настоящему не нравился. Он говорит: со мной все совсем по-другому.

–  Это он говорит, да!
– эхом отозвался Расмус, и целая гамма сомнений послышалась в его голосе.

–  Да, но это же правда!
– неожиданно воскликнула Крапинка.
– Вообще-то, если он меня вставит в этот каталог, я умру, так и знайте!

Патрик похлопал ее по плечу:

–  Ну-ну, спокойнее!

–  Кстати о спокойствии, - сказала мама и пустила еще раз по кругу ревеневый крем.
– Как у тебя сегодня, Патрик, не случилось ли чего-нибудь особенного?

–  Канарейка фру Энокссон снова улетела… если ты считаешь это чем-то особенным, - ответил папа.

Мама засмеялась:

–  Канарейки и пьяницы - это все, чем вы занимаетесь?

Папа энергично кивнул:

–  Именно так. Именно это я и сказал не далее как сегодня моему СП. «Канарейки и пьяницы», - сказал я.
– Скотланд-Ярд чистейшей воды.

Всем показалось это забавным, и, воодушевленный успехом, папа продолжал:

–  А когда я отправлялся на свой дежурный обход, я сказал СП: «Слушай, СП, если в мое отсутствие прилетит какая-нибудь канарейка, попроси ее подождать».

Все снова рассмеялись, хотя Расмус неожиданно задумался:

–  Хотя представь, папа, а если вдруг вынырнет какой-нибудь по-настоящему крупный мошенник, вы, верно, с непривычки все грохнетесь в обморок?

Но папа выпятил грудь и, похоже, ничуть не встревожился.

–  Если вынырнет какой-нибудь мошенник, я тут же его и прикончу.

Расмус восхищенно посмотрел на отца:

–  Вот было бы здорово! Тогда и мне нашлось бы что порассказать, когда Спичка начнет хвастаться, что его папаша был боксером. Спасибо, милая мама, спасибо, милый папа, за обед!

Сидя после обеда в своей комнате, он неистово зубрил уроки. Разумеется, это было совершенно ни к чему, но ведь с такой твердокаменной мамой другого выхода нет. Переварив в какой-то степени немецкий и биологию, он снова вышел на кухню. Мама и Крапинка как раз закончили мыть посуду, а папа читал газету.

Расмус счел наиболее разумным немного продемонстрировать свои только что приобретенные знания:

–  Отгадайте, сколько желудков у коровы? Четыре! Вернее, отделов желудка: рубец и сетка, книжка и сычуг; вы это знали?

–  Да, мы это знали, - ответила Крапинка.

–  Но ты, во всяком случае, не знала, как они называются, - сказал Расмус.

И немного поразмышлял, прежде чем продолжить:

–  А вы думаете, сами коровы знают, как называются их желудки?

Оторвав глаза от газеты, папа засмеялся:

–  Не думаю!

–  Ш-ш-ш, - сказал Расмус, - если они сами не могут разобраться со своими желудками-книжками, зачем это нам?

Мысль была мятежная. Нельзя вовремя отправиться в Тиволи только потому, что надо учить о коровах такое, до чего им самим ни капельки нет дела.

–  Подумать только, - сказал Расмус, - подумать только: а вдруг у коровы заболит желудок, а она сама не будет знать, какой из них у нее болит!

Крапинка весело улыбнулась, а когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки.

–  О, - сказала она, - вот увидишь, коровка проснется однажды утром и скажет другим коровкам: «Ой-ой-ой, как у меня болит моя книжка!»

Расмус засмеялся.

–  Ха-ха! А может, вместо книжки у нее болит сетка!

В этот миг в дверь постучали.

–  Наверное, Йоаким, - сказала Крапинка, срывая с себя передник.

Но это был не Йоаким. Это был Понтус, который вошел, как всегда, надежный, и веселый, и краснощекий.

–  Не мог прийти раньше, - сказал он.
– Мама хотела, чтобы я прежде выучил уроки.

Расмус бросил долгий взгляд на свою маму, ставившую чашки на кухонный стол.

–  Кое-кому здесь тоже хотелось этого. Мама, протянув руку, схватила его.

–  Да, это так, - сказала она и еще сильнее взлохматила и без того взъерошенные каштановые волосы сына.
– Но теперь можешь идти!

Он пылко, не стесняясь Понтуса, обнял ее. Потому что любил свою твердокаменную маму сверх всякой меры, а теперь к тому же выучил и немецкий, и биологию. Это было абсолютно чудесно, и так же абсолютно чудесно будет пойти в Тиволи.

–  «Мама, милая мама, кто на свете тебя милей!…»

Его отец энергично кивнул головой:

–  Ну, то же самое говорю и я. А теперь будем пить кофе.

Понтус порылся в кармане брюк.

–  Я продал железный лом, - сказал он.

–  Здорово!
– обрадовался Расмус.
– Сколько выручил?

–  Три кроны. Мы все равно что сами себя кормим. И все-таки у нас остались целые горы металлолома.

Расмус был уже на пути к двери.

–  Елки-палки, бежим!

Но тут Глупышу тоже захотелось составить им компанию. Рванувшись к Расмусу, он бешено залаял… Разве его не собираются взять с собой?

Наклонившись, Расмус погладил его:

–  Нет, Глупыш, ты не можешь кататься на карусели.

И вот Расмус и Понтус уже за дверью и тремя энергичными громоподобными прыжками одолевают лестницу черного хода.

–  Это они пошли, - сказала мама.

–  Хотя можно подумать, что это было стадо молодых слонов, - заметила Крапинка.

Тиволи на Вшивой горке был словно из сказки. Словно сказка у них на глазах превратилась в действительность, когда они увидели сверкающие огни рампы над входом - настоящее райское сияние - и море света за ним. Вся праздничная площадь сверкала - повсюду со старых сиреней Вшивой горки свисали маленькие красные и желтые лампочки, освещавшие тьму между кустами и заставлявшие все кругом казаться волшебным, и праздничным, и совсем другим. Кружились карусели - настоящее чудо в цепочках мелких мерцающих световых точек. А каждый киоск излучал красный таинственный свет, притягивавший к себе, хотел ты этого или нет. В киосках красовались таинственные и прекрасные дамы, настойчиво призывающие попытать счастья. Способов для этого было великое множество - или стрелять из лука, или пускать пули в мишень, или же попадать мячиком прямо в лицо нарисованным маленьким веселым старичкам. Люди повсюду так и кишели; стоял сплошной гул, и одно это было уже интересно. Люди толкались, пытая свое счастье, и смеялись так, что слышно было издалека. И куда ни пойдешь - повсюду звуки музыки, под которую крутились карусели, сулившие столько радости! Да, майский вечер был напоен музыкой, и светом, и смехом, и ароматами, как-то странно волнующими и вселяющими жажду приключений!