Чтение онлайн

В такой завуалированной форме осторожный Райнхольд счел необходимым довести до нашего сведения остроту проблемы смены руководства в ГДР.

В наибольшей степени наши разночтения, да что там говорить, разногласия с Хонеккером и всеми теми, кто его поддерживал, выявились в идеологической области. Эти деятели прямо заявляли, что для ГДР совершенно неприемлема политика плюрализма мнений и гласности, которую проводит советское руководство.

Мотивировали эту свою позицию Хонеккер и его друзья особенностями политического положения и идеологической обстановки в ГДР, подверженной массированному пропагандистскому воздействию с Запада. В каждом разговоре на эту тему со стороны друзей обычно вываливался целый ворох данных: 95% населения ГДР имеет возможность принимать четыре-пять телевизионных западногерманских программ, не считая трех десятков радиостанций, 6 млн. граждан ГДР ездят в ФРГ и Западный Берлин и 7 млн.- в обратном направлении и т. д.

Все это, конечно, верно. Действительно, тогда не было другого государства с более насыщенным и направленным против него информационно- пропагандистским воздействием. Но какие выводы отсюда следуют? Хонеккер и его сторонники полагали, что в этих условиях должен поддерживаться жесткий идеологический контроль за собственными средствами массовой информации. Самокритика, если и может допускаться, то в тщательно дозируемых, мизерных размерах, по сути дела, для показных целей, причем критика, не затрагивающая сколь-нибудь острые и животрепещущие проблемы и тем более основы существующего режима. Акцент же должен делаться на успехи.

Ход мыслей у многих других собеседников из ГДР (Модров, Зибер) был совершенно иной и выводы диаметрально противоположные. Они считали, что жесткая идеологическая дисциплина, «пропаганда успехов», отсутствие самокритики в идеологической работе оборачивались против тех, кто такую работу проводил. Беспроблемность, уход от анализа трудностей и противоречий в средствах массовой информации ГДР дискредитировали их в глазах людей и делали более привлекательной западную пропаганду, помогали ей завоевывать аудиторию. Не случайно радио и телевидение ГДР и особенно газеты были непопулярны. Тиражи «Нойес Дойчланд», за исключением тех номеров, в которых публиковались важные советские материалы, систематически не раскупались.

Люди же не слепые и не глухие. Они сравнивали условия жизни в ГДР и ФРГ, знали нерешенные социальные проблемы. Не получая ответа из собственных газет, телевидения и радио, естественно, отворачивались от них и обращались к западным источникам информации.

Этим весьма умело пользовались западные пропагандистские центры. Например, одновременно с трансляцией по телевидению ГДР заседания Народной палаты со скучными выступлениями и дремлющими руководителями по каналам телевидения ФРГ передавался репортаж из зала бундестага, где шла живая дискуссия. Ясно, в чью пользу делался выбор в многомиллионной аудитории. Нам рассказывали, что огромное впечатление на общественность ГДР произвели репортажи с XIX партийной конференции КПСС.

Вывод друзей был однозначным: надо менять всю концепцию идеологической работы на основе перехода к гласности, открытого обсуждения в обществе назревших проблем, но это опять-таки упиралось в позицию Хонеккера.

Я думаю, что ссылки на особое положение ГДР, на массированное идеологическое воздействие извне были не чем иным, как прикрытием принципиального неприятия хонеккеровским руководством идеологии перестройки и перестройки идеологии, самого духа обновления социализма в направлении его демократизации.

Разногласия между нами в идеологической области вышли наружу, когда власти ГДР запретили распространение в республике некоторых советских изданий. Это было беспрецедентно в отношениях между социалистическими странами.

В январе 1988 года мы с А. Ф. Добрыниным по просьбе ЦК СЕПГ вели консультации с Германом Аксеном. На мою долю выпали проблемы Западного Берлина, а Добрынину достались проблемы разоружения, которые друзья хотели обсудить с нами перед новым раундом переговоров и инициатив с западногерманскими социал-демократами и Компартией Чехословакии. В конце встречи Аксен попросил нас, секретарей ЦК, о разговоре с ним наедине и, сославшись на поручение ЦК СЕПГ, сделал заявление в связи с публикацией в журнале «Новое время» отрывка из пьесы М. Шатрова «Дальше, дальше, дальше».

Руководство СЕПГ, сказал Г. Аксен, выражает свое несогласие с содержанием этой публикации, полагая, что она с субъективных позиций изображает революционные события, является отступлением от марксистско- ленинского их понимания и расходится с оценками, данными в юбилейном докладе Горбачева.

Далее шли рассуждения о том, что история Октябрьской революции – это интернациональное достояние и поэтому содержание и характер ее изложения затрагивают интересы всех партий и народов социалистических стран. Исходя из этого, принято решение не распространять в ГДР указанный номер журнала. Аксен добавил: «Мы просили бы вас в изданиях, предназначенных для зарубежной аудитории, и в частности для ГДР, избегать публикаций подобных материалов».

В ответ на это Аксену было заявлено, что решение запретить распространение указанного номера журнала ничего, кроме недоумения и сожаления, вызвать у нас не может. Оно создает крайне нежелательный прецедент в отношениях между нами. Немецким друзьям давно пора понять, что в условиях гласности на страницах любого органа печати в нашей стране, не исключая «Правды», могут высказываться различные точки зрения по тем или иным вопросам. Это авторские выступления, с которыми каждый может полемизировать. Их публикация в печати отнюдь не означает, что они выражают точку зрения партии. Кстати, по пьесе Шатрова критические замечания высказывались и в «Правде», и в «Комсомольской правде».

Запреты ничего, кроме обратного результата, дать не могут, они вызывают искусственный ажиотаж и т. д. А те, кто проявляет к этому материалу интерес, могут ознакомиться с ним по другим источникам. Собеседнику было также сказано, что мы не проводим разграничения органов печати по их направленности на внутреннюю и внешнюю аудиторию. Тем более что в соц странах, в том числе и в ГДР, широко читают советские газеты и журналы на русском языке. Не значит ли это, что немецкая сторона будет запрещать распространение и этих изданий, если с какими-то публикациями в них она не будет согласна? Не готовить же нам специально издания для ГДР, приемлемые для ее руководства?

Что касается утверждения Аксена о том, что данная публикация якобы не соответствует юбилейному докладу Горбачева, было сказано, что в нем сформулированы лишь общие подходы к оценке основных событий и этапов развития советского общества, открывающие широкие возможности их дальнейшего изучения и обсуждения в целях полного восстановления исторической правды.

Мы просили довести это наше мнение до сведения Политбюро ЦК СЕПГ.

В сентябре 1988 года, будучи в Москве в связи с выставкой ГДР и встречаясь с Горбачевым, Хонеккер вновь поднял вопрос о нежелательных для ГДР публикациях в советских изданиях на немецком языке. Горбачев отреагировал на это одной репликой, которая сразу охладила пылкого собеседника. Он сказал: «Вы 30 лет находитесь под массированным воздействием Запада. Что же могут сделать две-три неудачные статьи в газетах?» Обсуждения вопроса не последовало.

Еще одно объяснение с гэдээровцами по примерно такому же поводу состоялось в конце 1988 года с секретарем ЦК СЕПГ по идеологии Куртом Хагером в связи с запретом, наложенным на журнал «Спутник».

Хагер приехал в Москву для участия в юбилейном собрании в Институте марксизма-ленинизма по случаю 70-летия Коммунистической партии Германии. К этому времени было также приурочено подписание соглашения между двумя партиями о сотрудничестве в области общественных наук, которому мы придавали большое значение в плане усиления воздействия на СЕПГ через кадры обществоведов, более восприимчивых к новым веяниям и новым настроениям.