Чтение онлайн

А для себя, родимого, он учреждает Тепловозное бюро НКПС в Германии, председателем которого, естественно, утверждается проф. Ломоносов. Но постепенно становится ясно, что организация производства в Германии тепловозов за государственный счет — это лишь благовидный предлог для уклонения от возвращения в СССР.

16 декабря 1922 г. резко ухудшается состояние здоровья Ленина.

Что касается вышеупомянутой комиссии СНК во главе с Аванесовым, то здесь произошли довольно странные трансформации. Варлаам Александрович, который поначалу выступал резким обличителем деятельности главы РЖМ, не уставал перечислять грешки Ломоносова, хорошенько покатавшись по заграницам и вкусив всех благ загнивающего буржуазного общества, внезапно превратился в довольно покладистого, близорукого ревизора. В конечном итоге возглавляемая им команда после упорных трудов всего-то и обнаружила отсутствие каких-либо оправдательных документов как минимум на 30 тыс. крон, которые Ломоносов, по его заявлению, израсходовал «на взятки» [1583] . В общем, гора родила мышь. Естественно, это нашли пока недостаточным для передачи дела в суд, но рекомендовали более тщательную проверку по линии Рабкрина. А проверять-то было чего… К слову, повторная проверка выявила самовольное расходование Ломоносовым средств на 336 тыс. крон, а кроме того, из кассы ушло на «движимое имущество — 210 тыс., на представительство (приемы, обеды и т. п.) — 315 тыс., на подачки нужным людям — еще свыше 50 тыс.» [1584] .

Мне трудно судить, насколько принципиален был в своей деятельности Аванесов, которого Ломоносов всячески обхаживал, но в его беспристрастности есть определенные сомнения. Возможно, здесь на руку Ломоносову сыграло то обстоятельство, что осенью 1922 г., как мы помним, временно вернулся к работе Ленин, здоровье которого несколько улучшилось после стационарного лечения. А Аванесов, человек весьма опытный и к тому же хорошо информированный, мог почувствовать, какого результата ожидает от него вождь. Не будем сбрасывать со счетов и тот факт, что близким контактом, а скорее подельником, Ломоносова являлся бывший нарком финансов и полпред в Ревеле Гуковский, прямо вовлеченный в поставки русского золота за границу. Так вот он, по некоторым свидетельствам современников, располагал хорошими выходами на Аванесова. Этот Гуковский систематически запугивал Соломона своими связями в столице, в первую очередь протекцией со стороны Чичерина и Крестинского, а также влиятельными друзьями в ВЧК. Вот, допускаю, вполне типичный пример дружеской беседы двух советских, если так можно сказать, дипломатов. Гуковский, если верить Соломону, частенько ему твердил: «Я настою, и вас отзовут, и не только отзовут, а еще и познакомят с тем учреждением, где мой друг Аванесов членом коллегии… с ВЧК… [1585] И вас не спасут ни ваш друг Красин, ни ваш друг Менжинский, этот чекистский Дон-Кихот, от подвалов ВЧК и от того, чтобы Вы под гул грузовика переселились в лучший мир…» [1586]

Имел ли место подобный диалог в действительности — большой вопрос. Ведь Соломон, как ни крути, невозвращенец. И все эти упоминания о «грузовике», шумом мотора которого якобы старались заглушить звуки выстрелов во время расстрелов в подвалах Лубянки, уж очень напоминают более поздние фантазии эмигрантской печати.

А пока суть да дело, заграничная паровозная контора ликвидируется. Общие расходы Российской железнодорожной миссии (РЖМ) Ю. В. Ломоносова с ноября 1920 по апрель 1923 г. составили немногим более 82 млн зол. руб. или 65,3 т чистого золота. Этими средствами оплачены 600 паровозов, заказанных через фирму «Виктор Берг» (Viktor Berg), часть из которых была изготовлена на заводе «Геншель и сын» (Genshel & Sohn) [1587] , и 500 локомотивов фирмы «Нюдквист и Хольм». Еще 6,85 т в пересчете на золото образовали аванс, выданный «Нюдквист и Хольм» на расширение производства и изготовление первой партии паровозов. В итоге расход золота России на железнодорожные закупки за рубежом в этот период — 70,35 т золота [1588] . И это при том что в 1922 г. советский экспорт составил 49,8 млн рублей, а импорт — 212,6 млн. [1589]

Но продолжается работа комиссии, разбирающейся с греховным наследством РЖМ. Между тем положение для Ломоносова осложняется. С начала 1923 г. Ленин в результате тяжелейшего инсульта окончательно утрачивает работоспособность, а с 12 марта начинают публиковаться официальные бюллетени о состоянии его здоровья. Понятно, что эта ситуация не оставляет равнодушными ни Ломоносова, ни Красина. В государстве ощущается некоторый вакуум власти.

Недоброжелатели теперь уже бывшего главы РЖМ, но все еще советского загранслужащего Ломоносова резко активизируются. Надо сказать, беспокойство за свою судьбу нарастает у многих: как-то оно сложится? «Владимира Ильича состояние плохое, и на восстановление работоспособности нет никакой надежды, разрушены важнейшие центры речи и движения, — пишет Красин через месяц, 8 июля 1923 г., законной супруге. — Пытались было учить его говорить и ходить, но после небольших успехов пошло опять на ухудшение, и даже лето и тепло не помогают. Это не для широкого распространения» [1590] .

В этой ситуации Ломоносов отлично понимает, что необходимо пойти на какой-то компромисс с советскими властями, дабы сохранить шанс на дальнейшее финансирование своей деятельности за границей. В итоге он по прибытии в Москву соглашается занять пост председателя Совета Высшего технического комитета НКПС. Но уже через день после назначения (28 марта 1923 г.) «неотложные дела» вновь потребовали его срочного выезда за границу, теперь уже для сдачи дел по линии Совнаркома, уполномоченным которого он являлся. Надо сказать, Ломоносов и далее упорно придерживается этой линии поведения, появляясь на родине лишь наездами, стремясь максимально сократить время своего пребывания в СССР.

Очевидно, Ломоносов не из тех, кто легко сдается. В октябре 1923 г. он подает предварительный отчет о работе миссии и свою пояснительную записку «размером с приключенческий роман». Ломоносов прекрасно сознавал, что его будущее на советской службе полностью зависит от того, удастся ли ему очистить свое имя от выдвигаемых обвинений в глазах СНК и Политбюро. Он продолжает настаивать на своей невиновности, требуя, чтобы либо одобрили его отчет, либо отдали его под суд. Возможно, кто-то в Москве счел настойчивость Ломоносова назойливостью. Как результат, 1 января 1924 г. завершается и его деятельность в качестве главы Научно-технического комитета, как теперь именуется бывший Высший технический комитет НКПС.

Но это совершенно не мешает СНК создать в декабре 1924 г. новую межведомственную комиссию для подготовки заключения по отчету РЖМ, в состав которой вошли представители НКФ, НКВТ и НКПС. Не буду вдаваться в детали, но подготовленный новым составом ревизоров документ носил для Юрия Владимировича убийственный характер. Обвинениям в злоупотреблении не было числа, вплоть до претензии, что не только «широко расходовались деньги на оборудование квартир» для Ломоносова и его жены, но и «для последней покупались на казенный счет даже белье и интимнейшие предметы дамского туалета» [1591] .

Однако Ломоносов не падает духом. Он развивает бурную деятельность, засыпая инстанции письмами и подключая свои связи в госаппарате. А в феврале 1925 г. внезапно идет в весьма решительное наступление: пишет письмо Дзержинскому, требуя своего полного оправдания [1592] . И это не жест отчаяния. Свой тщательно продуманный демарш Ломоносов подкрепил весьма весомыми аргументами, причем не изложенными на бумаге, а исполненными в железе.

22 января 1925 г., т. е. в первую годовщину смерти В. И. Ленина, в Москву прибыл первый построенный в Германии под руководством председателя Тепловозного бюро НКПС тепловоз ЮЭ № 001, к тому же успешно прошедший за границей все испытания. Этим фактом Юрий Владимирович как бы подчеркивал: вот оно, живое воплощение идеи, практичность и экономическую целесообразность которой столь гениально смог оценить вождь. И теперь завет Владимира Ильича выполнен! И сделал это не кто иной, как он, Ломоносов. Объективности ради, следует признать: ход отменный. Дзержинский в весьма сложной ситуации: как судить человека, столь ревностно и добросовестно выполнившего завет Великого Ленина?

Теперь и члены Политбюро, предварительно прокатившись на тепловозе, сменили праведный гнев на милость и 27 января 1925 г. согласились с подготовленным в недрах НКПС проектом решения: «Считая, что дальнейшая работа Ломоносова в этой области может дать нам ряд блестящих технических усовершенствований в транспортном хозяйстве, дающих экономию, далеко покрывающую суммы, за расходование которых предлагают Ломоносова предать суду, предлагаем: „Поручить СНК СССР направить дело о предании суду Ломоносова к ликвидации, ограничившись в крайнем случае лишь выговором“» [1593] .

И здесь необходимо отметить очень интересный факт. Несмотря на все усилия, даже Феликсу Эдмундовичу очень долго не удавалось получить в свое распоряжение материалы комиссии по проверке деятельности Ломоносова, хотя формально он являлся начальником Аванесова по линии ВЧК. Внезапно выяснилось, что, когда дело касалось золота и иностранной валюты, даже всесильный Феликс оказывался не таким уж всесильным. Таковы советские реалии тех лет.

А Юрий Владимирович, воодушевленный успехом, даже решается приехать осенью 1925 г. в Москву. И… ничего не происходит. Покрутившись там и пообещав остаться, Ломоносов, заручившись согласием на продолжение его работы в НКПС… укатил в Берлин. А дальше, понимая, что в СССР уже практически не осталось при власти никого, кто мог бы более или менее твердо гарантировать его безопасность после смерти Дзержинского, Ломоносов перестает реагировать на вызовы в Москву и все более настойчивые требования от НКПС возвратиться в СССР. Итог предсказуем: его уволили и попросили съехать с казенной квартиры в Берлине.

Верный себе Ломоносов и это событие обставил с присущей ему во всем театральностью. Даже свое решение не возвращаться в Россию он представил публике с известной долей артистичности. Созвав весь штат своих служащих и угостив обильным обедом, Юрий Владимирович построил их полукругом и произнес длинную речь с подробнейшим пояснением, почему он не может больше работать на большевиков. Распрощавшись с присутствующими со слезами на глазах, он вышел из комнаты, но затем «вернулся опять, снял свои галоши, поставил их посреди комнаты и ушел: „Я отряхнул прах с ног своих“» [1594] . Вот так псевдонедобольшевик, царский статский генерал Ломоносов отрекся вторично — в этот раз уже от нового мира.