Чтение онлайн

Но большевики бы не были большевиками, если бы при этом не попытались найти место, в которое можно чувствительно толкануть Лондон. Одновременно Политбюро потребовало от Раковского «выяснить точный размер капитала СССР, находящегося в английских банках». И Раковский «выяснил»: 60 млн ф. ст. Откуда он взял эти ошеломляющие цифры — остается загадкой. Англичане, да и то неофициально, признавали всего 4,5 млн ф. ст. и только в банке Берингов [1722] . Такой ответ откровенно разочаровал Кремль. Притом разочаровали не столько цифры, сколько сам Раковский, помимо обязанностей посла исполнявший к тому же и роль торгпреда. Поползли слухи, что ему в Лондоне осталось царствовать недолго: подыскивают замену…

Но здесь, как нельзя кстати, подоспела публикация в издаваемой коммунистической партией газете «Уоркерс уикли» материала с призывом к военнослужащим не стрелять в бастующих рабочих и обратить свое оружие против угнетателей (т. н. дело Кэмпбелла [1723] ). А тут еще появившееся в «Дейли мейл» в аккурат за четыре дня до выборов т. н. письмо Зиновьева от 15 сентября 1924 г., в котором глава Коминтерна [1724] призывал… ну пусть якобы британских коммунистов активизировать подрывную работу в армии и на флоте. И хоть сегодня большинство исследователей сходятся во мнении, что здесь без МИ-5 не обошлось и это фейк, но дело было сделано. В результате на выборах 25 октября 1924 г. лейбористы потерпели сокрушительное поражение.

Что интересно, в Москве срочно, на уровне все того же Политбюро, стали прорабатывать вопрос приезда в СССР Маккенны. Да, того самого Маккенны, который в качестве министра финансов вышибал из Барка золотой запас России. Правда, к тому времени он ушел в «частную» жизнь — стал президентом «Мидленд-банка» и весьма влиятельным членом Совета иностранных вкладчиков. Вот уж кто мог точно знать, сколько же денег, вырученных за царское золото, «зажал» Лондон. Да и сам «Мидленд-банк» с депозитами в 335 млн ф. ст. и корреспондентскими счетами в 650 банках, являвшийся по тем временам крупнейшей кредитной организацией мира, не мог не завораживать воображение кремлевских заседателей. Так о чем же еще можно говорить с Маккенной, как не о золоте и новом кредите? Вероятно, к тому времени в Москве стали известны определенные нюансы в подходе бывшего министра финансов к возобновлению кредитных отношений с Россией. И главное состояло в том, что Маккенна не требовал от СССР немедленной выплаты компенсаций за национализированное имущество, ибо, по его мнению, возможности для этого у Советов отсутствовали. Важнее всего, подчеркивал президент «Мидленд-банка», чтобы «они признали в принципе наличие задолженности за эту собственность» [1725] . Это позволит снять напряжение вокруг данного вопроса. Явно банкир был не прочь возобновить прибыльный бизнес с Россией, столь хорошо ему знакомый по опыту курирования Барка.

Но вернемся к делам московским. У Красина все большее раздражение вызывала повседневная реальность жизни советской элиты. Особенно его нервировали входившие в силу требования повсеместной экономии и бережливости, строгого контроля за рациональным расходованием государственных средств, все сильнее напоминавшие знаменитую экономию на свечных огарках времен Николая I. Любые расходы из кассы подведомственных ему учреждений требовали бесконечных обоснований и согласований. Столь приятный дух революционной легкости в распоряжении вверенными тебе ресурсами стремительно улетучивался. «Свинцовый зад бюрократии перевесил голову революции», — именно так характеризует Лев Троцкий набирающие оборот тенденции в государственном и партийном строительстве [1726] .

Красин менее романтичен и более категоричен в своих выводах. «Вообще же тут идет отчаянное жмотство, и экономию предписывают сугубую и во всем — с души прет», — делится он своими переживаниями в одном из писем супруге [1727] .

Но здесь судьба преподнесла Леониду Борисовичу неожиданный сюрприз. Жизнь показала, что игнорировать интересы столь мощных кредиторов, как Лондон и Париж, у Москвы дольше не получается. Договариваться все же придется, по крайней мере, делать вид, что Москва готова договариваться. И вот Красин, несколько неожиданно для себя, в Париже. Дело в том, что после того, как с подачи лейбористов Великобритания признала СССР, в Западной Европе все словно прозрели: пришло время и им установить дипломатические отношения с Москвой. Дошло до того, что левоцентристское правительство Эдуарда Эррио [1728] почти одновременно с признанием пожелало видеть советским послом во Франции Красина: уж больно он понравился премьеру в ходе личных переговоров по вопросу о возвращении СССР кораблей Черноморского флота, угнанных из Севастополя в Бизерту [1729] во время эвакуации армии генерала Врангеля и переданных впоследствии Франции.

Да и молва об умении, а главное, желании Леонида Борисовича договариваться с западными странами достигла и Парижа. Итак, с июля 1924 г. Красин во Франции. Надо сказать, сам он восторга по этому поводу не испытывает: все его деловые и семейные интересы прочно завязаны на Лондон. Там его семья, там его деньги. К тому же его вгоняют в тоску затяжные дожди, обрушившиеся тогда на Париж. Леонид Борисович все чаще впадает в меланхолию. «…Вот прожил жизнь и никаких полезных вещей, а главное хлеба, за всю свою жизнь не произвел, все на меня другие работают, а я будто занимаюсь толчением воды в ступе или во всяком случае вещами, полезность которых еще надо доказывать» [1730] , — слезливо жалится Татарин (именно так он подписывал свои послания к Миклашевской) в одном из писем. Уж явно рассчитывал на сочувствие от возлюбленной, которой писал очень часто, иногда каждый день.

А накануне отъезда из Москвы у Красина состоялся любопытный разговор с Рыковым. Алексей Иванович не стал ходить вокруг да около, а прямо поинтересовался у Леонида Борисовича, как тот намерен на оклад посла содержать две семьи, особенно зная склонность Любови Васильевны спускать деньги на красивую жизнь? Красин назвал необходимую дополнительную сумму — 100 ф. ст. в месяц. Условились, что деньги будут поступать через Горбунова из специального фонда председателя СНК. Этим и ограничится круг посвященных. А Горбунов позаботится переправить их Красину за границу через одного из надежных товарищей, на роль которого согласился Крестинский. На том и порешили. Но прошло больше месяца, а средства Крестинскому в Берлин так и не поступили. Красин, по словам последнего, начал проявлять беспокойство. Однако вскоре Горбунов урегулировал этот вопрос, и деньги стали приходить. Крестинский исправно пересылал их в Париж Любови Васильевне, получая взамен соответствующие расписки [1731] .

Крестинский приводит этот факт, а также то обстоятельство, что его постоянно торопили из Парижа с присылкой денег, в качестве доказательства отсутствия у Красина значительных накоплений. Но на этот вопрос можно взглянуть и с другой стороны: не демонстрировал ли Красин таким образом первой супруге, что денег у него нет? Леонид Борисович явно не горел желанием посвящать Любовь Васильевну во все детали своего финансового положения, поскольку к тому времени полностью утратил к ней доверие, а главным образом какую-либо сердечную привязанность. Теперь все его помыслы были устремлены к другой. Тамара и Леночка (так Красин стал называть их дочь после смерти Ленина) — вот его отрада и будущее, и их благополучие для него превыше всего.

А пока мадам Красина-первая, особа весьма деятельная, особенно когда могла вольно распоряжаться деньгами, зачастую ей не принадлежавшими, т. е. государственными или народными, как тогда было принято говорить, осваивала французские просторы. «Любовь Васильевна, — отмечает В. Эрлихман, — охотно игравшая в Лондоне роль торгпредши, перебралась в Париж вместе с дочками, чтобы с еще большим удовольствием играть роль супруги посла» [1732] . И первое, за что она взялась, — обновление за казенный счет здания посольства. Надо признать, к тому времени она вполне смирилась с наличием у ее супруга второй семьи, закрепив за собой роль первой жены султана, что, впрочем, вполне ее устраивало. Любовь Васильевну беспокоило только одно — деньги. И пока Красин мог обеспечивать ей и дочерям более чем безбедное существование, она совершенно комфортно чувствовала себя в роли официальной спутницы жизни столь известного и популярного деятеля, каковым на тот момент являлся Красин, которого она зачастую именовала просто Л. Б. Необходимо отметить, что так ярко проявившаяся в тот период алчность не развилась у Любови Васильевны в последние годы, когда здоровье Красина пошатнулось и стало необходимо задуматься о будущем. Как вспоминал близко знавший ее с молодых лет Соломон, уже к моменту возобновления отношений с Красиным в 1902 г. в ней «не было ничего общего с той курсисткой Миловидовой»: «Жизнь и нужда наложили на нее свою тяжелую руку, и от былого идеализма в ней не осталось уже ничего. Это была зрелая женщина, очень себе на уме, с обывательской хитрецой, с явно выраженными мещанскими стремлениями извлечь из каждого, что можно, для себя и своих, с тяготением к мещанской, дурного тона „шикарности“» [1733] . Они встретились в Крыму, где Леонид Борисович в очередной раз «скрывался» от полиции, а Любовь Васильевна отдыхала с детьми. Старая любовь не ржавеет: страсти закипели вновь. А вскоре, не разводясь с прежним мужем Виктором Оксом, настойчивая дама появилась в доме Красина в Баку с тремя детьми и заявила, что собирается с ним жить. И Леонид Борисович согласился: якобы ему очень докучало внимание местных незамужних дам [1734] . Лично я верю в эту версию биографов Красина с трудом, но факт есть факт: Любовь Васильевна вернулась в жизнь Леонида Борисовича.

Сам же Красин считал время, проведенное в Париже в переговорах о взаимных финансовых претензиях, потерянным впустую. Он рвался в милый его сердцу Лондон — туда, где бурлила политическая и деловая жизнь, а главное, находился мировой финансовый центр. В своих письмах к жене Красин называет Англию «ваш волшебный остров» [1735] . Как видим, Великобритания всегда была притягательным местом для жизни семей крупных функционеров страны, пусть они и именовались большевиками, а не демократами или патриотами. Что-то в этом все же есть…

Тем более, в Великобритании даже в среде высших слоев буржуазии наметились явные подвижки. В который раз Леонид Борисович просматривал полученное из Лондона донесение резидентуры советской разведки, которой удалось раздобыть протокол закрытого совещания президента «Мидленд-банка» с представителями Генерального совета Конгресса профсоюзов [1736] о возможности кредитования России от 9 марта 1926 г. [1737] Уж кого-кого, а Маккенну Красин знал прекрасно. Он отлично понимал, что бывший министр финансов неспроста совершенно «опустил тему [британских] кредитов царскому режиму и займов, предоставленных во время войны». При этом, оправдывая политику «Мидленд-банка» в отношении «Аркоса», он заявил, что дисконтирует векселя общества под обычный процент. А в ответ на критику в адрес возглавляемого им банка за кредитование торговли с Советами заметил, что банк предоставляет средства под товары, которые уже погружены на британские корабли в портах СССР и находятся в пути. Притом добавил, что «Мидленд-банк» намерен делать это и в дальнейшем [1738] .