Чтение онлайн

И здесь дополнительным источником беспокойства становится совершенно, казалось бы, далекий факт. В Париже, например, «присел» по этой причине будущий нарком иностранных дел Литвинов, тогда еще некто М. М. Валлах. Это происшествие и заложило во многом основы глубокой взаимной неприязни. Красин считал именно Литвинова ответственным за провал операции по обмену 500-рублевых купюр из-за нарушения правил конспирации. Литвинов отнесся к делу предельно легкомысленно, совершенно не продумал легенду появления у него этих денег. Был задержан французской полицией при попытке обмена в банке одной из банкнот на иностранную валюту. При аресте растерялся. В ходе обыска на квартире у него нашли еще несколько билетов из той же партии. Французы не выдали Литвинова России, а ограничились лишь выдворением из страны, но осадочек, как говорится, остался.

Самому Красину удалось избежать широко раскинутых полицейских сетей: благодаря хорошему знанию химии он сумел при помощи сообщников предварительно «подправить» серийные номера на банкнотах и не только успешно пополнить таким образом партийную кассу, но и существенно улучшить собственное материальное положение [1761] . Правда, тогда не обошлось без скандала. Ленин, прознав про «фарт» Красина, потребовал переправить ему часть денег в эмиграцию. Но Леонид Борисович резонно предположил, что в России для подполья они нужны больше. Владимир Ильич обиду вроде бы проглотил, но оскорбление запомнил. Осадочек остался надолго.

И вот теперь судьба Красина во многом оказалась в руках Литвинова [1762] . И как эта неприязнь, имевшая столь давние и прочные корни, могла сказаться, гадать особо не приходится, ибо конфликт между ними, по образному выражению Ленина — «кашу» [1763] , так и не удалось устранить. «Каша» осталась, несмотря на личное вмешательство вождя, уговоры и разбирательства на Политбюро ЦК. Решение вопроса с заменой Раковского в Лондоне, явно не без усилий Литвинова, затягивалось, хотя сам Христиан Георгиевич, как и многие болгары, обожавший Францию и все, что с ней связано, был явно не против перебраться в Париж. Красин нервничал. «…Я все более теряю вкус к дипломатической работе, и она меня влечет к себе все меньше и меньше», — делится он своими ощущениями с супругой в те дни [1764] .

Ситуацию мог разрулить только лично Сталин. И, о чудо, вскоре после памятной встречи в сентябре 1925 г. вопрос об «обмене послов» — переводе Красина в Лондон, а Раковского в Париж — был рассмотрен Политбюро ЦК ВКП(б) 22 октября 1925 г. и оформлен решением ЦИК СССР от 30 октября 1925 г.

Но Красин, хотя и с удовлетворением, в отличие от членов своей семьи, воспринял эту перемену в своем положении, все же считал действия Москвы запоздалыми. Опять-таки, возможно, сказывались проблемы со здоровьем.

1 мая 1926 г. в Англии начинается забастовка горняков в знак протеста против локдауна, объявленного владельцами шахт. 3–12 мая в их поддержку проходит всеобщая стачка, в которой приняло участие более 5 млн трудящихся наиболее важных отраслей экономики. Политбюро решает прекратить поставки в Великобританию угля и нефти морским путем в знак солидарности с бастующими. Британским пролетариям направлено около 12 млн руб. помощи «от советских рабочих» (хотя иногда деньги шли прямо из госбюджета в счет «будущих пожертвований» пролетариев уже советских).

Конечно, Политбюро не имело никакого отношения к решению рабочих батумского порта прекратить погрузку бензина на английские пароходы «Валлетта» и «Люминус» — международная солидарность профсоюзов, знаете ли. Что делать, если у докеров Батуми такой мощный профсоюз и столь обостренное чувство солидарности с английскими горняками. Здесь как бы повторилась ситуация лета 1920 г., когда батумские докеры, несмотря на угрозы британских военных, отказывались обрабатывать грузы, предназначенные для армии генерала Врангеля в Крыму, а транспорт с бензином так вообще сожгли. В общем, пролетарская совесть не позволяла им выполнять заказы, преступные с точки зрения рабочей солидарности, что тогда, что теперь. Пришлось так и ответить британским дипломатам в Москве. Но в итоге советским властям после больших усилий все же удалось уговорить принципиальных докеров порта Батуми, и суда были загружены.

Однако тут очень не ко времени прогрохотал громкий дипломатический скандал, когда тогдашний премьер-министр Стэнли Болдуин, процитировав конкретные документы, раскрыл факты причастности советских дипломатических структур к поддержке бастующих, которые стали ему известны от службы дешифровки британского МИД. То, что удавалось скрывать годами, вылезло на поверхность: англичане давно и на постоянной основе читают шифропереписку советского посольства [1765] .

Итак, дорога в вожделенный Лондон была открыта. Но реально она заняла у Леонида Борисовича почти год: к новому месту службы он прибыл вместе с Любовью Васильевной только 28 сентября 1926 г. (дочери с удовольствием остались в Париже). Все это время с момента решения ЦИК СССР он проходил лечение во Франции. Как заметил в своих воспоминаниях И. М. Майский, работавший тогда в посольстве советником и, как он сам утверждал, являвшийся его «непосредственным» помощником, «Красин приехал в Лондон с большими планами и надеждами» [1766] . Но все же главное, что двигало Леонидом Борисовичем, — не дать бесследно исчезнуть тем сокровищам, которые ему удалось создать не без участия Ллойд-Джорджа.

Кстати, вскоре после приятной новости о переводе в Лондон произошло событие, известие о котором довольно сильно отравило настроение Леониду Борисовичу, особенно после истории с концессией Лесли Уркарта. 14 декабря 1925 г. в Москве были заключены концессионные соглашения сроком на 45 лет на разработку японскими компаниями угольных и нефтяных месторождений на Северном Сахалине.

Надо отметить, японцы давно и целеустремленно шли к этой цели: их неудержимо влекла нефть Сахалина. Юга острова им было мало. Еще в 1916 г. они обращались к правительству России с просьбой разрешить разведку на нефть на Северном Сахалине. Но в Петрограде отреагировали на эту инициативу негативно, опасаясь крайне активных соседей [1767] .

Ну, а с учетом неразберихи, воцарившейся в России после октября 1917 г., для японцев открылись огромные возможности. Ситуация на Сахалине резко изменилась с апреля 1918 г. Японцы, почувствовав свою силу, перешли к конкретным действиям. В северной части острова появились крупные партии японских геологов-нефтяников, которые, прикрываясь договорами с российскими купцами, рьяно занялись разведкой. В мае 1919 г. в Токио был образован консорциум «Хокусин кай» [1768] , созданный специально для добычи нефти на русском Сахалине. Фактически им руководило военно-морское ведомство Японии. В апреле 1920 г. японцы уже открыто оккупировали весь остров. Они даже оказали давление на американскую нефтяную фирму, представители которой пытались начать работы на Сахалине, и вынудили янки временно отказаться от этой идеи. Японцы начали активную хищническую эксплуатацию месторождения, теперь известного как Охтинское, пробурив несколько десятков скважин. Вывоз нефти, а она оказалась очень высокого качества, в Японию шел в значительных объемах и совершенно бесконтрольно со стороны России. Когда в сентябре 1923 г. мощное землетрясение разрушило стратегические нефтехранилища японского флота на побережье Токийского залива и 2 млн т нефтепродуктов просто вылились в море, именно за счет сахалинской нефти японцам удалось восполнить утраченные ресурсы [1769] . Вынужденные в 1925 г. вернуть СССР на условиях Портсмутского договора Северный Сахалин, японцы добились от Москвы согласия на ведение там хозяйственной деятельности, в частности получение концессий.

С советской стороны документы о концессиях подписали председатель Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) СССР Ф. Э. Дзержинский и, что особенно уязвило Красина, нарком иностранных дел М. М. Литвинов. (Конечно, невольно вспоминается пословица: что позволено Юпитеру, то не позволено быку. Кто есть кто, определяйте сами. Но ведь именно Дзержинский и Литвинов сделали все, чтобы расстроить сделку с Уркартом.) С японской — глава Северно-Сахалинской компании нефтяных предприятий (The Northern Sakhalin Company of Petroleum Enterprises, Кита Сагарен Секио Кигио Кумиай), адмирал в отставке Сигэцугу Накадзато. Но здесь присутствовала маленькая хитрость Токио: на самом деле, по японским документам, Накадзато находился в резерве флота, т. е. был действующим военным. В советских материалах он известен как «представитель военно-морского ведомства Японии Сигэцугу Накадзато».