Чтение онлайн

Недаром Юрий Владимирович считался не только выдающимся инженером — специалистом в области всего, что передвигалось по рельсам, но также большим знатоком женских душ и, что немаловажно, опытнейшим обольстителем. Как вспоминали хорошо знавшие его люди, Ломоносов любил поговорить, особенно за щедро накрытым столом в мужской компании, «на неисчерпаемую тему о женщинах и был знаменит своими совершенно неприкрытыми эротическими анекдотами, доказывавшими детальное и глубокое знание дела». Безусловно, слушатели понимали, что во всем этом «героическом эпосе», изобиловавшем мельчайшими интимными подробностями, несомненно, присутствует «значительная примесь фантазии» [1156] . Но это совершенно не мешало рассказчику подолгу владеть их вниманием, возбуждая в их мужском воображении тайные, зачастую тщательно скрываемые желания, что определенно снижало критичность их отношения к другим идеям, продвигавшимся веселым и виртуозным балагуром во время обильных застолий. А Ломоносов был большим ценителем вин и любил приговаривать: «Господь бог знал, для чего он создал виноград» [1157] .

Но к тем сотрудникам, которые проявляли к алкоголю равнодушие, относился с большим подозрением. Однажды Ломоносов в сердцах заявил Лазерсону, который не пил: «Вас можно только глубоко пожалеть. Какая досада, что вы непьющий, что и вы при случае не можете раздавить бутылочку. Вы лишаете себя самого большого наслаждения в жизни, вы лишаете себя даже возможности приобрести настоящих друзей, ибо пьющий всегда должен опасаться непьющего» [1158] .

4 декабря 1919 г. Ломоносова утвердили членом Коллегии НКПС. И здесь у Юрия Владимировича конкурентов не было: ни одного специалиста. Ну, если не считать таковым Степана Терентьевича Ковылкина (1887–1938), три года проработавшего столяром в депо «Тамбов». Чем этот истинный пролетарий очень гордился и постоянно подчеркивал, что это дает ему основание говорить о проблемах отрасли со знанием дела. Однако официальная биография Ковылкина, члена РСДРП(б) с 1905 г., данный факт не подтверждает: да, находясь в административной ссылке, Степан Терентьевич в 1908–1912 гг. действительно работал столяром железнодорожных мастерских, но на станции Бодайбо Иркутской губернии. А с 1919 г. он уже комиссар (начальник) Рязанско-Уральской железной дороги. Ну, а дальше с таким богатым опытом ему по тем временам путь один — в ВЧК. С ноября 1919 по февраль 1920 г. он заведующий транспортным отделом ВЧК и председатель Особого транспортного комитета СТО. Затем занимал различные высокие посты в отрасли. Что касается членства в Коллегии НКПС в указанные Ломоносовым сроки, то одни источники данный факт подтверждают, другие нет. Надо признать, что и судьба у этого человека во многом типична для того поколения революционеров — расстрелян в 1938 г. Просто это яркий пример того, на фоне каких «специалистов» восходила яркая и счастливая звезда Ломоносова.

5 декабря 1919 г. Ломоносов триумфатором появился в Кремле. Личный секретарь Ленина Фотиева [1159] и ее верная тень Бричкина [1160] «встретили меня, как родного», не без рисовки вспоминает он, «и без очереди допустили к Ленину: „Входите в коллегию. Настаивайте на своем плане. А если встретятся препятствия, приходите ко мне“» [1161] .

17 декабря 1919 г., пишет Ломоносов, Ленин спросил Красина у себя в кабинете, «показывая на меня глазами»:

«Отовсюду» — это от кого? Допускаю, что сладкая музыка похвальбы лилась в уши вождя от его ближайшего окружения, т. е. все тех же Фотиевой и Бричкиной.

Конечно, все эти подробности мы знаем из воспоминаний самого Ломоносов. Насколько ему можно доверять? Трудно сказать, но смею предположить, что в целом они, судя по дальнейшей судьбе автора мемуаров, отражают реальное положение на тот момент.

Так как же Ломоносову удалось так быстро подобрать волшебный ключик к входным дверям в кабинете вождя? Нельзя сбрасывать со счетов то обстоятельство, что, по воспоминаниям хорошо знавших профессора современников, Ломоносов был штатный «душа общества, очаровательный собеседник, остроумный рассказчик, всегда преисполненный желанием ослепить своих собеседников, своих друзей, своих гостей и привести их в состояние восторженного изумления. Тонкий ценитель всех радостей жизни, брызжущий силой, не знающей преград, блестящий знаток кухни и погреба, восторженный составитель самых избранных меню» [1163] .

Но все же, полагаю, прежде всего он подобрал ключик к душам тех, кто открывал заветную дверь перед посетителями Ленина, — к его секретарям. Ломоносов щедро сеял золотые сольди из государственных закромов на грядку собственного успеха. Конечно, он не был столь наивен, как бескорыстный добряк Буратино, и не ожидал, что вырастет дерево с монетами вместо плодов, но прекрасно понимал всю силу материальных благ в эпоху сплошного дефицита. А главное, сознавал, что за это ему ничего не будет, ибо потребителями всех этих заграничных плодов являлись ну уж очень уважаемые люди.

Возможно, именно по этой причине он не стесняется в изложении мотивов своих действий, отвечая в дальнейшем на письменные вопросы председателя ВЧК Дзержинского, возглавлявшего комиссию по расследованию деятельности Российской железнодорожной миссии (РЖМ — об этой аббревиатуре мы обстоятельно поговорим позже), которому, кстати, запретили допрашивать профессора лично, о специальном счете «№ 14», через каковой прошли огромные суммы без всяких оправдательных документов. В пояснительной записке от 27 марта 1923 г., выдержанной, скажем прямо, в нагловатом тоне, Ломоносов, в частности, пишет: «Выдачи иностранцам понятны по самому характеру службы получивших. Иначе обстоит дело с русскими. С момента прорыва блокады подарки русским сотрудникам сделались обычаем. „Что вы привезли?“ — вот вопрос, которым нас встречали по приезде в Москву. „Привезти того-то“ — вот слова, которыми нас провожали. И я, как и другие, возил… возил сахар, возил масло, возил белье, чулки, сапоги, пальто, платья и т. п. предметы…» [1164]

Как не вспомнить здесь два «хороших термоса» для Ленина (ну, об этом несколько позже). И не в этих ли «знаках внимания» — чулках, платьях, сапогах и десятках других, столь необходимых для приличного дамского гардероба вещей — причина того особого, трепетного отношения к запросам услужливого профессора со стороны Фотиевой, Бричкиной и многих им подобных пишбарышень? Ответ, полагаю, ясен.

24 декабря 1919 г. по указанию Ленина Ломоносов докладывал Совету обороны и ЦК о состоянии паровозного парка. Следует отметить, что Юрий Владимирович прекрасно сознавал, насколько может быть важен для его дальнейшей карьеры в советской системе этот доклад. Он отлично подготовился: учитывая тот факт, что ему придется докладывать аудитории, в которой большинство имело весьма смутное представление об отрасли, Ломоносов намеревался воздействовать на воображение, эмоции присутствующих, подавая информацию максимально упрощенно и наглядно. Он дал своему аппарату задание вычертить большой график и «артистически» его раскрасить. Следует признать, Ломоносов мастерски использовал наглядные пособия, в частности графики, которые для больших залов целенаправленно перечерчивались «в грандиозном масштабе» [1165] . И этот подход сработал безотказно…

Присутствовали Троцкий, Сталин, Крестинский (наркомфин), Раковский и Дзержинский [1166] , которого Ломоносов тогда увидел впервые. Надо сказать, что его вид и поведение впечатлили профессора. «Дзержинский фанатик и аскет», — отложилось у него в памяти [1167] . С первых минут доклада Ломоносова яркие цвета и сложные графики гипнотически воздействовали на советских чинов, явно не привыкших к подобной форме подачи статистических данных. Изобилие цифр и круто падающих или стремительно идущих в рост разноцветных линий до минимума снижали уровень критического осмысления увиденного, оболванивали тех, кто хоть как-то пытался в этом разобраться. Ломоносову сразу же удалось завладеть вниманием присутствующих, заставить всех слушать только его.

На удивление, вопреки своей обычной практике проведения заседаний, Ленин позволил говорить Ломоносову, сколько он хочет. Чтобы лучше себе представить, какой поток цифр и сравнений обрушился на глаза и головы слушателей, коротко упомяну, о чем говорил профессор от паровозов. Суточный пробег локомотивов в 1919 г. был выше, чем в 1913 г., вес составов примерно тот же, а вот процент «больных» паровозов возрос с 16 до 80, и это давало основания полагать, что к марту 1920 г. таких будет 100 %. «Но с ремонтом паровозов дело обстоит отчаянно, — продолжал Ломоносов. — Если сейчас же не принять решительных мер, в марте дороги встанут».

Все это быстро, напористо, почти без пауз: суточныйпробеглокомотивов… выше… вессоставовтотже… и процентбольныхвозрос… будетстопроцент… больных ПАРОВОЗОВ. Докладчик, а вместе с ним и зал дружно выдохнули… Звенящая, почти зловещая тишина…

И это сработало: Ломоносов попросту запугал лидеров большевиков, нарисовав перед ними бездну, на краю которой обрываются железнодорожные пути. А впереди взорванный мост… За краем пропасти отчетливо просматривалась тень экономической катастрофы и краха советского режима.