Чтение онлайн

Однако же возвращаюсь к моему дневнику. Читая его, кажется, что в авторстве участвовали два человека: один -- полный бодрости, горячо верящий, что не он только, но весь флот возрождается к новой жизни, что гроза, принесшая разрушение, не может не очистить атмосферы; и другой -- на основании опыта прошлого и кое-каких признаков в настоящем, не верящий в обновление, глубоко убежденный, что никакая гроза не освежит спертого воздуха бесчисленных канцелярий морского ведомства...

* * *

"9 августа. -- Что делать дальше, вернувшись в Россию? Используют ли горький опыт? Сумеют ли создать настоящий флот, или только построят новые кузова, а закваска останется старая?.. Тогда нельзя служить, невозможно работать для подготовки новой Цусимы!.. Грустное, обидное сознание, что жизнь прожита зря, что лучшие годы отданы на службу учреждению, которое привело Россию к позору... Вместо грозной силы они соорудили грубо намалеванную декорацию, а мы, как дети, дались в обман и, опоясавшись бутафорским мечом, шли поражать врагов Родины!.. Вот и сидим в Сасебо... А они? Они все там же, где и были, на своих мягких креслах, да еще, чего доброго, они же нас и судить будут..."

10 и 11 августа записаны разные мелочи госпитальной жизни, которые я и в дальнейшем изложении буду пропускать.

"12 августа. -- ...и разве я изменил себе, выступив с резкой критикой? Я всегда знал то, что говорю теперь, а при случае и высказывал, и не за спиной, а в глаза моим начальникам (бывали и неприятности). Но только в общем, я подавлял в себе эти протесты. Я сам себя старался уверить, что все добросовестно исполняют свой долг. Я не допускал мысли, чтобы вопросы, приходящие в голову мне, сравнительно молодому офицеру, не беспокоили людей много старше и опытнее меня, и если не все делалось так, как мне казалось нужным, то, несомненно, потому, что делалось наилучшим способом, и иначе нельзя. Чудовищно было бы думать, что люди, стоящие у власти, больше заботятся о себе и своих интересах, нежели о пользе дела, к которому приставлены, о безопасности и чести Родины, вверенных их попечениям, что для них неудовольствие нужных или приятных "особ" быть может страшнее ответственности перед судом истории... Да! в этом я ошибался... Но когда они с высоты своего величия вещали: "Нам лучше знать. Исполняйте, что вам приказано, -- и все будет хорошо. Начнете умничать -- только напортите", -- как было им не верить? Ведь в их руках были сосредоточены все средства, все данные... Можно ли было подозревать, что груды "материалов" только обременяют шкафы канцелярий, а требования, вызываемые опытом, оставляются без внимания?.. Но как это въелось! До какой степени священны традиции! Например, свежий человек, прочтя мою докладную записку, сказал бы: "Да ведь это прописные истины! чего тут доказывать?" А вот NN, который читал ее, находит высказанные в ней взгляды революционными... И это -- после Цусимы!.."

"13 августа. -- Проснулся рано -- только пробило 5 ч. Вышел на крыльцо. Дождь перестал: на небе редкие, разорванные тучки; запад еще темный; на востоке полнеба охвачено слабым белесоватым светом, а понизу стелется багровый отблеск. Предрассветный туман стоит в неподвижном воздухе; бухта и склоны гор задернуты легкой дымкой. Лист не шелохнется. Тишина... такая тишина, что сквозь закрытую дверь явственно слышно всхрапывание людей, спящих в бараке. Какая красота! как глубоко, как привольно дышится! как легко, как бодро себя чувствуешь! полететь бы птицей!.. И вдруг -- все померкло, поблекло... ужасное, роковое слово: "в плену"...

"14 августа. -- Ожесточенные дебаты по поводу манифеста 6 августа. -- Боже мой! какое полное отсутствие сведений о формах народного представительства в других государствах! Если бы еще все эти нелепости говорили только молодые мичмана, которым в корпусе, конечно, не читали государственного права (хотя и в среде мичманов были один инженер и один лицеист, окончившие курс и поступившие во флот юнкерами), но такое же невежество проявляли и люди, изрядно послужившие, дожившие даже до седых волос.

О порядке выборов в различных государствах, разумеется, никто не имел ни малейшего представления; большинство, впрочем, слышало, что в Англии существуют палата лордов и палата общин, которые иногда пререкаются между собой, но как разрешаются эти пререкания -- не были осведомлены; сенату во Франции приписывали роль нашего сената; о верхней палате в Австрии и Германии, о сенате в Италии и пр. вовсе ничего не знали. В результате: одни ликовали, представляя себе Думу состоящей из депутатов, избранных всеобщей подачей голосов, решения которых непосредственно поступают на утверждение верховной власти; другие же, опасаясь такого крутого перелома, восставали против всякого народного представительства. -- Было бы смешно, когда бы не было грустно".

"15 августа. -- Горькие мысли о нашем флоте приходят в голову. Не только сверху надо основательно почистить, -- необходимо и снизу перевоспитать. А перевоспитывать -- это труднее, чем просто воспитывать... Пишу под впечатлением разыгравшегося в палате горячего спора. -- Из Киото, где содержится большая часть пленных моряков, кем-то было получено письмо, в котором сообщалось, что там для офицеров организованы лекции по штурманскому, артиллерийскому и минному делу, по механике и кораблестроению, а также ведется военно-морская игра -- вообще стараются с пользой употребить время вынужденного бездействия. Кто-то шутя стал поддразнивать молодежь, что по выписке из госпиталя им придется засесть за книги, посещать лекции, а потом, чего доброго, и экзамен сдавать... Все смеялись, но один из мичманов принял дело всерьез и категорически заявил, что ни на какие лекции не пойдет. -- Пойдете, если будет приказано! -- Никто не может мне приказать! -- А начальство? -- Здесь нет никакого начальства, кроме японцев! К большому моему удивлению, все его товарищи энергично поддержали это заявление. Шуточные пререкания превратились в принципиальный спор. Ни разъяснение смысла служебных отношений, ни ссылка на статьи морского устава -- ничто не помогало! Причем аргумент протестующих был прост до грубости: "Пусть сам адмирал скажет мне: "Ступайте"! -- а я не пойду! Ну, как он может меня принудить?" -- Выходило так, что исполнение приказания обязательно лишь в том случае, когда за ослушание грозит немедленное возмездие. Не имеешь возможности наказать -- значит, не можешь и приказывать, Печальное credo".

"16 августа. -- После долгого ненастья установилась чудная погода. Вчера после обеда гулял по двору больше часа. Оказалось не по силам. Здорово устал; всего разломило; в глубине раны тупая боль -- должно быть, клочья мускула срослись не совсем правильно; когда возвращался, нога подвертывалась -- слаба и в бедре, и в колене".

"В японских газетах пишут, что мирные переговоры будут продолжаться, так как за хорошее вознаграждение они согласны очистить Сахалин. То есть желают, кроме железной дороги, Артура, Дальнего, Ю. Маньчжурии и Кореи, получить контрибуцию?.. Что же Линевич, который еще два месяца тому назад рвался в бой? Хоть бы на шаг потеснил их, и стали бы сговорчивее! Видно... слова только..."

"17 августа. -- "Пересвет" вышел из дока и пошел куда-то... Больно глядеть... а тут еще музыка играет сегодня на площадке у нашего барака и все такие знакомые мотивы-марши: "Двуглавый Орел" и "Кронштадт -- Тулон". Тяжело слушать -- в голову так и лезет назойливая мысль: не с наших ли судов взяты эти ноты?.. Тоска...

Около 9 ч. вечера принесли отпечатанную на особом листке телеграмму: "Только что договорились о мире". Все всколыхнулось. Первое движение -- конечно, радость. Мир! -- Да, но какой ценой?.. -- и лица нахмурились".

"18 августа. -- Всю ночь проворочался на койке. Мир за ключён. Перед Россией две дороги: новая, чуть намечающаяся -- путь обновления, и старая, наезженная -- среди родных болот и дремучих лесов. Хватит ли решимости, хватит ли силы выбиться из глубокой, веками проложенной колеи?.. Вспомнились полные горькой иронии стихи А. Толстого: "Ой, кабы Волга-матушка да вспять побежала! -- кабы можно, братцы, начать жить сначала!.." Под утро задремал, но скоро опять проснулся. Заря на небе. И как ярко горит... Для кого? Неужели-только для японцев? О, для этих она давно взошла, а сегодня каждый японец встает с постели, полный надежды и веры в будущее, с глубоким сознанием, что принесенные жертвы были не бесплодны. Славный мир завершил победоносную войну, и Великая Япония прочно заняла свое место среди мировых держав.

А ты, далекая, любимая Родина? Ты, как Иван-Царевич, стоишь на роковом перекрестке... Помоги тебе Бог избрать верный путь, добыть и мертвой воды, чтобы срастить разбросанные по полю части русского великана, -- и живой, чтобы пробудить его от смертного сна... Горько за тебя, разбитую и униженную, и без слов рвется сердце служить и работать для твоего счастья... Сколько тьмы, горя осталось позади... Что-то Бог даст в будущем?.. И плакать хочется, и молиться..."

"19 августа. -- В японских газетах пишут, что мы уступили половину Сахалина и обязались уплатить за содержание пленных 200 миллионов. Замаскированная контрибуция. Плачевный мир..."