Чтение онлайн

– - Скорее скажите об этом вашим товарищам! Какая для вас всех радость! -- твердил он.

Право, не знаю, правильно ли я перевел тогда на русский язык текст Высочайшей телеграммы, адресованной адмиралу Рожественскому, но, во всяком случае, даже и в моем переводе она вызвала такой энтузиазм, что все, способные двигаться, собрались около моей постели, а те, что лежали и не могли подняться, сердились и требовали, чтобы "легкие" записали и принесли им для прочтения эту благую весть.

Как-никак, а всякого мучила неотвязная мысль: "Пусть ранен, пусть беспомощен, но все же в плену... Оценят ли? поймут ли, что не по своей вине?., что судьба бросила в плен..." И вдруг -- такая телеграмма!..

Привожу точный текст приветствия, с быстротой молнии разнесшегося по всем палатам госпиталя, давшего отраду даже тем, чьи часы были уже сочтены, у которых сил не хватало крикнуть "ура!", которым оставалось только умереть в сознании, что их подвиг помнят и ценят... И они умирали счастливыми...

Вот что было напечатано в японских газетах:

"Сегодня адмирал Рожественский, в ответ на свою телеграмму о бедствии, постигшем его эскадру, получил от Императора такой ответ: "От души благодарю вас и всех тех чинов эскадры, которые честно исполнили свой долг в бою, за самоотверженную их службу России и Мне. Волею Всевышнего не суждено было увенчать ваш подвиг успехом, но беззаветным мужеством вашим отечество всегда будет гордиться. Желаю вам скорого выздоровления, и да утешит вас всех Господь".

Дальше следовали комментарии японцев на тему, что герой, поверженный в неравной борьбе, -- все же герой, что безумие храбрых всегда вызывает большее поклонение, нежели мудрость благоразумных, что есть несчастия, которые возвеличивают, что, видимо, и в России, как в Японии, одинаково ценят кровь, пролитую за Родину, и т. д.

Да. Это был радостный день...

* * *

Потом опять перерыв, опять несколько дней, не отмеченных записями в книжке. Твердо помню одно, что носили на перевязку по два раза в день -- утром и вечером, -- и все что-то стригли, подчищали... Но хуже всех этих экскурсий на операционный стол мучила мысль о будущем...

Достаточно знакомый с нравами и обычаями японцев, я был уверен, что они притянут меня к ответу и не удовлетворятся (чисто формальной) отговоркой, будто я уехал с "Дианы" накануне ее официального разоружения и не числился в списке "интернированных" офицеров. Через своих агентов они, конечно, знали, что приказ о разоружении был получен 22 августа (эта телеграмма, как я уже говорил в "Расплате", была даже не шифрованная), знали, что даже официальное разоружение состоялось 27 августа, а мой отъезд из Сайгона -- только 2 сентября, так как раньше этого срока ни одного парохода, отходящего в Европу, не было.

Фактически я был офицером с корабля, разоружившегося в нейтральном порту, и вновь принявшим участие в военных действиях...

Тут суд короток, а приговор ясен...

Уж если англичане не задумались расстрелять Шефферса, захваченного в плен тяжело больным, которого к месту казни принесли на носилках, -- то постесняются ли японцы?..

Эта мысль меня мучила... И, собственно, не мысль о смерти, а о... способе. -- "Повесят! Какая гадость!.." -- Но мелькнула надежда -- вспомнился эпизод из войны на суше: -- Были захвачены нашими два японских шпиона, уличены и приговорены к повешению; они обратились к Куропаткину с просьбой заменить повешение расстрелом, мотивируя свою просьбу тем, что они -- офицеры и пошли на такое дело, т. е. нарушили обычаи войны, не корысти ради, а из любви к Родине. -- Просьба была уважена -- их расстреляли...

Но не будет ли унизительной подобная просьба с моей стороны? -- Ведь придется просить о милости! -- И у кого? -- У Микадо!.. -- Возможно ли? Не лучше ли "претерпеть до конца"?..

Я даже поделился моими соображениями с некоторыми из товарищей, но они меня подбодрили: "Конечно, можно!" -- и я решил, в случае чего, просить... И уж если просить, так, заодно, чтобы... не в каком-нибудь арестантском халате, а в моей тужурке, изорванной осколками неприятельских снарядов, пережившей столько боев, и не завязывая глаз, как Шефферса...

Опасения мои вовсе не были плодом расстроенного воображения, лихорадочного бреда. Имелись факты, подтверждавшие всю неумолимость японцев в подобных случаях: называли офицера, который, "разоружившись" (или будучи "интернирован") в Чифу, пытался на частном пароходе пробраться во Владивосток, но был захвачен и, несмотря на то что даже намерение его вновь принять участие в военных действиях ничем не было доказано (он говорил, что просто стремился на Родину), все же был приговорен к восьми годам каторги.

Мне сообщили также, что всех раненых офицеров подробно спрашивают: кто с какого корабля? где был раньше? и т. п...

Ко мне не приходили, и вот тут являлся вопрос: почему? Потому ли, что до времени не хотят тревожить, как "тяжелого", или же потому, что со мной... дело заранее решенное?

Глава III

Допрос. -- Небрежность или великодушие? -- Начало настоящего дневника. -- Отношение японцев к военнопленным

Седьмого июня записано: "Резкое улучшение. -- Раны энергично выполняются. -- Отделения только кровяные". 8 июня: "Опасность заражения крови миновала".

Дальше следует эпизод, который я не решился тогда же занести в дневник из опасения, как бы не прочли японцы, но твердо врезавшийся в память.

Наконец-то и мне был учинен допрос, которому уже давно подверглись все прочие мои сотоварищи.

Чинил допрос специально командированный офицер Главного штаба, бывший перед войной помощником японского морского агента в Петербурге, много раз приезжавший в Кронштадт "посмотреть на то, что осматривать разрешается". Недурно говорил по-русски. Я в то время был адъютантом главного командира (С. О. Макарова), а потому в пределах существующих правил оказывал ему всякое содействие и гостеприимство. Раза два-три вместо обычного "кормления" в морском собрании он завтракал у меня и (так мне кажется) не забыл хлеба-соли...

Надо ли пояснять, что мы сразу же узнали друг друга и обменялись приветствиями (по крайней мере, по внешности) как старые приятели.

Затем имел место следующий диалог:

– - Так, значит, перед самой войной вы оставили ваше высокопочтенное место и отправились на эскадру?

– - Да. Я был назначен старшим офицером на "Боярин"...

– - Но это известно, что "Боярин" уже погиб, когда вы приехали, а потому вы недолгое время командовали миноносцем "Решительный"...