Расплата
Шрифт:
– Параша, открой! Это я, Василий Ревякин.
– А-а! Вася! Иду, иду.
– Здравствуй, Параша! Пусти заночевать.
– Заходи, Вася, заходи! Ночуй, пожалуйста, хоть месяц!
– торопливо заговорила Парашка, старательно закрывая калитку на крючок.
– Во дворе у тебя все по-старому?
– По-старому... А ты, я вижу, возмужал, да и подурнел. И небритый! Маша-то разлюбит, гляди!
– Она к тебе заходила?
– Кто?
– будто не поняла.
– Маша, говорю, бывала у тебя?
– А-а... бывала, бывала. Ну, пойдем, пойдем в дом.
– Как она?
– поинтересовался Василий.
– Что - как?
– Здорова?
– Здорова, здорова! Красавица! Слава богу, огнем пышет.
– Она привела его на кухню и показала на ведро: - Умойся, а я в погребец слажу, огурчиков достану. Угостить-то нечем, время проклятое!
– Время очень хорошее! Это ты зря...
– Вам, мужикам, хорошее. В любом доме с наганом кусок хлеба выбьете, а бабам одни слезы. Да ты умывайся!
– Я на Цну ходил. Умылся, ноги вымыл. А от огурчиков не откажусь.
– Вот я и угощу тебя.
– Ты все одна?
Парашка тревожно выпрямилась - к чему это он клонит?
– Так и не сошлась, говорю, ни с кем?
Парашка облегченно вздохнула, улыбнулась:
– С кем же теперь сойдешься-то? Кобели вы все пошли. И время нестойкое.
– Ну уж так и кобели, - улыбнулся Василий.
– Давай я посвечу тебе в погребе.
– Не надо!
– резко сказала Парашка.
– Не надо! Все посветить обещают, а в темноту тащат... В своем погребе и впотьмах разберусь.
– Чудачка, не обижайся, помочь хотел.
– Ты свое дело делай, отдыхай.
– Ну, спасибо.
– Василий сбросил ранец с плеча, снял картуз и сел к столу. Вынул кисет, закурил.
Парашка вернулась.
– Вот и огурчики. Кислые стали, а с осени хрустели. Хлеб черствый, не взыщи. Зато я тебя первачком угощу!
– И она вынула из-за пазухи полбутылку, заткнутую бумажной пробкой.
– Не надо, не пью. Нельзя мне.
– Ну, не притворяйся!
– Сама, что ли, гонишь?
– Да ты что! Когда мне? В Полынках у знакомой купила. От ревматизмы хорошо натираться. Выпей, выпей, подкрепись, а то и с Машей-то не сладишь!
– хмыкнула, стыдливо опустив голову.
– Душно у тебя, - уклончиво ответил Василий.
– А ты рассупонься, френч сыми!
– Ну уж ладно, для такой оказии выпью, пожалуй.
Она налила полный граненый стакан и подала ему. Василий долго, мучительно тянул, закашлялся, схватил огурец.
– Ну и питок из тебя! А я видела - прямо из бутылки пьют, сосут, как соску.
– Привычка нужна...
– Дома привыкнешь. Дядя Захар небось четверть припас.
Василий, морщась, съел огурец, поблагодарил.
– Ну и духота сегодня!
– Да ты сыми, сыми френч-то. Рассупонься.
– И то, пожалуй, разденусь.
– Он снял френч, повесил его на спинку стула.
– Батя не заезжал к тебе?
– Все кривушинские заезжают. Всем нужна.
Василий долго расспрашивал, стараясь прогнать сон, но веки становились все тяжелее и тяжелее. И Парашка, как нарочно, разговорилась - прямо убаюкивает...
...Очнулся Василий от боли в переносице. Он спал, уронив голову на кисти рук. Испуганно вскочил на ноги, - проспал! Уже солнце лезет в окно! Быстро натянул френч, подпоясался.
– Параша! Я ухожу!
Ни звука.
Вышел в коридор, позвал еще раз.
– Я в погребе. Картошку перебираю, - послышался голос из сеней.
– Ты чего же не разбудила? Проспал я!
Он вернулся на кухню, плеснул на лицо воды, протер глаза. По привычке сунул руку в карман - револьвер на месте. В боковой... а где же документы? Испуганно замер, вспоминая. Обшарил все карманы. Где мог оставить? На речке? Нет, нет, вечером почти у Парашкиного дома предъявлял патрулю. Парашка? Зачем они ей? А зачем самогон? Раздобрилась... "Сыми френч-то"...
Кинулся в чулан, нагнулся к погребу:
– Параша, вылезь на минутку.
– Чего еще? Двери все открыты, ступай с богом!
– Вылезь, говорю, - уже сердито крикнул он.
– Несчастье у меня!
– Какое несчастье?
– Парашка высунула голову из погреба.
– Документы пропали.
– Потерял?
– притворно удивилась она, пряча глаза под надвинутым на лоб платком.
– На речке небось выронил...
Василий теперь не сомневался.
– Говори, для кого документ взяла?
– Он выхватил револьвер.
Парашка не ожидала этого. Впервые в жизни увидев черный, со страшной пустотой ствол нагана, нацеленный ей прямо в глаза, она взвизгнула и провалилась в погреб, загремев ведром.
– Не погуби, Васенька, все расскажу! Не утаю ничего, не погуби! запричитала она в пустоте погреба.
– Вылазь, не трону!
– Спрячь пугач-то, окаянный!
– Вся дрожа от страха, Парашка вылезла из погреба.
– Он тоже вот так в грудь наставлял. А кому умирать охота?
– Кто наставлял?
– Тимошка!
– заголосила она, сморкаясь в грязный фартук.
– Какой Тимошка? Гривцов?
Парашка кивнула и еще пуще разревелась.
– Ну, хватит орать-то, говори, где он?
– В погребе тут сидел. Ушел с твоей бумагой.
– Как? Он был тут?
– Василий грозно шагнул к ней.
– И ты молчала? Шкура продажная! Собирайся, пойдем в Чека!
Парашка бросилась на колени:
– Не погуби, Вася! Ради Маши не погуби! Вить я ее от позора спасла!
– От какого позора?
– Он сел на сундук, раздавив огарок свечи, забытый вчера Парашкой.
– Тимошка обманом вызвал ее из Кривуши, вроде тебя встречать, а сам ночью...
– И она рассказала все, как было.
Василий до боли в суставах сжимал рукоятку револьвера. Потом медленно встал и, не замечая Парашку, все еще стоящую на коленях, пошел к двери.
...Чичканова в "Колизее" не оказалось. Прокофьев сказал, что его следует искать в казармах, где идет смотр Тамбовскому полку, который Киквидзе включает в свою дивизию.
Василий подошел к казармам в тот момент, когда полк был выстроен на плацу и повторял за Чичкановым священные слова красноармейской клятвы на верность Советской Родине, на верность социалистической революции.