Расплата
Шрифт:
– Да... жалко.
– А вы знаете, бабоньки, - затараторила шустрая толстушка в черном платке, перехваченном у подбородка медной английской булавкой.
– Вчерась я в Уткинской вечерню стояла. Отец Маковей проповедь читал: "Власть диавола недолговечна, отец небесный не оставит чад своих на поругание бесовское". А рядом со мной офицерик с усиками... Такой раскрасавчик, такой ангелочек! И в погонах! Смелый какой! И все-то молился, все молился, ни на кого даже глазом не повел. Бывалоча, военный так и стреляет глазами по девкам, так и стреляет... А на молодку-то упулится съесть готов! А этот все крестится, все крестится да шепчет. К чему бы это, бабоньки?
– Знать, горе какое, - вставила Маша.
– Какое там горе! Румяненький да сдобненький!
– Что ж, у румяных горя не бывает?
– строго спросила дородная женщина.
– У меня всех сынов война проглотила, а румян господь не отнял.
– Нет, нет!
– заговорщически подняла пухленький пальчик шустрая рассказчица.
– Тут что-то не так! Он посля вечерни к отцу Маковею подходил, шептался с ним...
– Да ты, знать, поджидала его? Следила?
– с усмешкой подзадорила унтерова молодка, шедшая рядом с Машей.
– А вот и следила! Что мне не следить? Куда сердце лежит, туда и око глядит.
– Будя вам, бабы, грешить-то, - примиряюще заговорила горбатенькая старушка.
– Господи, прости нас, грешных, недостойных.
За чугунным мостом шустрая толстушка гордо отделилась от попутчиц и свернула на Дворянскую улицу.
Маша отстала от богомолок у Пятницкого базара. Вот и знакомый дом Парашки, обшитый досками от старых вагонов. Он уже старчески сник, зато крыша и двери блестели свежей зеленой краской. Видно, проезжий маляр-пьяница не нашел чем расплатиться с доброй хозяйкой и отдал ей последнюю краску.
4
Заметив, что собеседник колеблется, прапорщик Гривцов рывком поднялся со стула.
– Большевики в Москве уже восьмой месяц у власти! Этого мало? Маленькие запухшие глазки его сделались колючими и злыми.
– Вы видите, я ношу погоны, не боюсь. Это означает, что большевики в Тамбове еще бессильны. Не могут арестовать даже одного офицера! Их тут кучка, а левых пустобрехов мы не боимся!
Собеседник тоже встал, но сделал это с видимой неохотой. Он был на целую голову выше прапорщика и заметно старше годами. Глухо, недовольно спросил:
– Значит, я один поведу унтеров в казармы?
– Что? Взвод гвардейцев дать в подкрепление?
– Прапорщик явно издевался.
– А коли мы не попадем к обеду? Останемся без оружия?
– Повторяю: оружие возьмете легко. В военкомате есть свой человек. Он тебе точно скажет, когда у красноармейцев обед.
– Кто этот человек?
– Он тебя сам найдет. Будь в военкомате среди мобилизованных, и все... Вот возьми пачку папирос, угощай своих пьяных унтеров. После самосада эти папиросочки покажутся им царским лакомством. А теперь иди, готовься. Да зайди доложи Кочаровскому, что ты готов. Он пошлет человека в казармы.
Едва за дверью скрылась сутулая спина, прапорщик сел, откинулся к стене, закрыл глаза.
Когда-то улягутся бури? Когда-то вернется он в отчий дом с пестрыми, как девичий сарафан, ставнями и возьмет из рук отца ключи от добротных рубленых амбаров и конюшен?
Когда-то! А сейчас не время думать об этом! Нужно торопиться, торопиться!
Гривцов поправил ремень. Осмотрел - словно на прощанье - небольшую, с одним оконцем комнатушку, в которой прожил несколько дней... Завтра вместе с обещанной должностью генеральского адъютанта он будет иметь и шикарную квартиру в центре Тамбова.
Стук в наружную дверь насторожил его. Кажется, никто больше не должен приходить. Гривцов тихо подошел к двери, прислушался. Кроме голоса хозяйки - еще один женский голос.
И вспомнил знакомый с самого детства кроткий грудной голос Маши Олесиной. Гривцов не знал, почему всегда его влекло к этой тихой, замкнутой дочке батрака, прятавшейся от людских глаз в своей саманной конурке. Казалось, что Маша прячет в себе какую-то большую тайну. Эту тайну ему так и не удалось открыть, хотя он долго и старательно подкарауливал дочку батрака на кривушинских сенокосах. Ее словно охраняло провидение - каждый раз она шла по другой дороге. Но теперь ей не уйти от него, их дороги сошлись. От имени мужа вызвал... "Хоть этим отомщу Ваське Ревякину". Он самодовольно ухмыльнулся и распахнул дверь.
– А-а! Маша! Здравствуй!
– И в упор смотрит в ее грустные, бездонные глаза.
– Здравствуй, Тимофей Сидорыч. А где же Вася?
– Наскучала? Потерпи, Машенька... Все расскажу, как вернусь. Сейчас мне очень некогда.
– Да разве не он сам с Феклой наказывал? Что случилось-то? Скажи, ради бога! Не пужай...
– Ничего, ничего, успокойся. Два дня назад я случайно видел его в Козлове. К вечеру он, возможно, приедет, если...
– он замялся, кашлянул, - если его не арестуют в Козлове. Зря он с большевиками путается. Я все узнаю и вечером расскажу. Жди меня. Ну, как там, в Кривуше?
– Да все на месте стоит.
– Отец мой как?
– Да что ему подеется?
– Ну, не волнуйся, жди.
– Он ласково потрепал ее плечо и быстро зашагал к выходу.
Уже открывая дверь, услышал испуганный голос Маши:
– Кто же наказывал, чтоб я пришла?
И ответ хозяйки:
– Тимошка наказывал. Знать, Василий велел.
Прапорщик с довольной ухмылкой натянул козырек на самые брови, пряча лицо от солнечного света.
Он шел, смело расталкивая толпу. Он знал, что на него смотрят: на его плечах солнце ярко золотит парадные погоны.
Успенская площадь на окраине города необычно оживленна. Призывники, приехавшие и пришедшие из волостей, столпились у военкомата. На телегах родственники, жены. Многоголосая пестрая толпа напоминает цыганский табор, заполнивший не только площадь, но и улицу до самого Успенского кладбища.
Переливы гармоник, грубая матерщина, озлобленные окрики, женский плач...
Какой-то разудалый гармонист забрался на ограду кладбища - чтобы всем слышнее было! Из толпы к ограде потянулись молодухи. Выкрикивали частушки, раздирая рты, будто старались перекричать толпу.
...И я тоже страданула
свово Ваню обманула...
хрипло пела захмелевшая мещанка, вытирала с лица пот и щурилась от яркого солнца. Назло тоскливому страданию второй гармонист где-то рядом резанул веселую "досаду". И тут нашлись голосистые певуньи:
...Ой, досада, ой, досада,
мать корову продала!
А еще берет досада
меня замуж отдала!
Какой-то шутник, пронырнув между молодухами, вытянулся перед ними в дурашливой позе и заорал во все горло:
Ой, досада, ой, досада,