Расплата
Шрифт:
потерял штаны у сада...
Шарил, шарил - не нашел,
без штанов домой пришел!
Толпа дружно грохнула, а шутник выпучил глаза, будто не понимает, над чем люди смеются:
– Чаво раздираетесь? Знать, комиссар вас накормил?
– А ты что - голодный?
– крикнул кто-то из толпы.
– Кашу жду! Комиссары пшено ищут по селам. Нас на фронт, а сами тут будут объедаться да наших баб шшупать.
Гривцов все замечал, все слышал. Остановился, чтобы оглядеться. Каждого из своих приветствовал кивком головы. "Все на местах", - отметил удовлетворенно.
Увидел родственников из Падов - отчаянного гуляку Ваську, прозванного по-уличному "Карасем" за рыжую большую голову, почти без шеи, приросшую к плечам.
Карась стоял у телеги и тянул прямо из бутылки мутную жидкость, изредка сплевывая и чертыхаясь.
– Зажуй, Вася, корочкой, зажуй, дух отобьет, - уговаривал Карася толстый мужик с бородой, видимо хозяин телеги.
– Ты где ночевал-то?
– Под звездами, на чужой телеге, с чужой бабой, - ответил Карась, сунув мужику пустую бутылку.
– Эй, тулиновский! Подь сюда! Дай грибочка на закусь!
– Они у него с червяками!
– засмеялся кто-то на соседней телеге.
– Не тот червь страшен, какого ты ешь, а тот, который тебя есть будет, - ответил призывник из Тулиновки.
– Иди ешь!
Карась шагнул было за грибами, но заметил подошедшего прапорщика и хрипло гаркнул:
– А-а, Тимофей! Будь здоров! Иди, тяпнем за усопших!
– Разглядев погоны, вдруг вытянулся: - Здра-а-жла-а!
– Вольно, господин унтер-офицер!
– с улыбкой подал руку Гривцов. Как поживаешь? Такой же отчаянный?
– Еще смирнее стал, - ответил за Карася хозяин телеги, подмигнув прапорщику.
– По бутылке из горлышка выпивает, сук-кин сын! Такому и четверть споить не жалко!
– И одобрительно хлопнул унтера по плечу: Угощай, Вася, Тимофея Сидорыча!
– Откуда ты меня знаешь, отец?
– удивился Гривцов.
– Кого надо - знаем! И нас не мешало бы знать!
А Карась, как завороженный, не отрывал глаз от погон.
– Это как понять, Тимофей Сидорыч?
– Понимай, как лучше. Я тут не один, да и вас хватает.
– Он кивнул на толпу.
– Ну и что?
– допытывался Карась.
– А вот что.
– Гривцов обнял Карася и отвел в сторонку.
– Тебе задание: провода телефонные видишь?
– Вижу.
– Оборви их... нечаянно. Мы митинг откроем, а ты в это время... На, закури. Не бойся. Ленин убит. Петроград наш.
Карась осторожно взял белую с золотистыми буквами папироску и, заглянув в глаза прапорщика, согласно кивнул головой:
– Сразу видать - из царских запасов!
– Прикурил, затянулся, глуповато хмыкнул: - А вонь-то загранишная!
– Значит, согласен?
– Чего это? А-а, энто... сорву! Вожжами мотну разок да дерну.
– Ну, я не прощаюсь, увидимся.
– Так точно!
– отчеканил Карась уже совсем весело и гаркнул хозяину телеги во все горло: - Эй! Прокопыч! Доставай еще бутылку! Р-р-разочтусь! На мой век амбаров хватит!
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Чичканов торопливо возвращался в "Колизей", нехотя отвечая на приветствия. Многие кланяются, лицемеры! А сзади небось плюются и проклинают.
Время обеда, а есть не хочется. Не хочется идти домой - возвращаться к неприятному разговору с набожной матерью. И жаль ее, и зло берет. Зачем с поучениями лезет? "Врагов себе везде нажил. Ведь полгорода тебя еще мальчишкой помнят. Через тебя и я страдаю, сынок. Бирюками на меня в церкви смотрят. Что тебе, больше всех надо?" Эти слова застряли в голове как обида. Но разве можно обижаться на мать? Она не виновата, она просто не понимает, что происходит вокруг. Победа нелегко дается.
Кругом - и в Советах, и в учреждениях - эсеры и меньшевики. Три дня назад губерния объявлена на военном положении, а в городе не чувствуется никаких перемен: по улицам допоздна нагло разгуливают монархисты. А ведь только что подавили мятеж чехословаков на станции, и фронт совсем близко! В горсовете сидит эсер Кочаровский, бывший поручик, и разглагольствует о свободе, о братстве граждан России. И нет причин для ареста, а чует душа - за елейными речами враг прячется. Давно знает Чичканов этого авантюриста. А Евфорицкий? Хитрая лиса!
Возле Уткинской церкви толпа праздношатающихся. Вот он, рубеж двух эпох: на одной и той же площади стоят друг против друга церковь и рабочий дворец "Колизей", в котором разместился Губком партии большевиков. Два непримиримых противника... А уживаться приходится, пока ничего не поделаешь! И Чичканов вдруг невольно вспомнил себя юнцом-реалистом, ожидавшим около Уткинской церкви мать и сестер, которые частенько ходили туда к вечерне. Там, у церкви, остался вихрастый реалист, заядлый охотник Миша Чичканов со всеми своими увлечениями, походами в лес, тайными мальчишескими мечтами о революции, а тут, в "Колизее", работает теперь Михаил Дмитриевич Чичканов, двадцатидевятилетний опытный большевик с подпольным стажем, первый губернский комиссар...
И все это произошло за какие-нибудь десять лет, из которых пять он был студентом Петербургского политехнического института и два года жил в Америке, куда его, как дипломанта, направляло Артиллерийское ведомство.
Но если бы его спросили сейчас, что ярче всего запомнилось ему из тех лет, то он сказал бы: студенческая революционная коммуна и распространение большевистской газеты "Правда". Ведь он специально учился на помощника машиниста в депо, отрывая время от лекций в институте, чтобы развозить "Правду" из Питера в другие города. Рабочие типографии гордились студентом Михаилом, любили его за настойчивость, твердость и смекалку.
Он и в Америку сумел провезти в чемодане несколько газет для русских эмигрантов, которые жаждали правды о России.
Февральская революция вернула его в Тамбов. От тайной пропаганды - к активной, открытой борьбе с врагами. Никакой институт не учит ведению политической борьбы. Учит сама жизнь. Хорошо, что рядом живет и борется Борис Васильев - земляк, вернувшийся из Франции, где вместе с женой "отбывал" эмиграцию. Вон и сейчас он стоит у "Колизея", - видно, поджидает товарища по борьбе. Стриженный наголо, в старенькой вельветке, подпоясанной узким ремешком, Борис выглядит так, будто вчера вернулся из ссылки.
– Что, профсоюзный оратор, щуришься? От солнца свои голосовые аккумуляторы заряжаешь?
– Чичканов всегда подшучивал над своим ровесником и другом, но сейчас шутка вышла невеселой. Он оглядел на ногах Бориса рваные ботинки и обмотки, тяжело вздохнул.
– Изоляционная лента положена умелыми руками, а вот контакты порвались, вся солнечная энергия в землю уходит.
– Положил руку на плечо: - Зря большой семьей обзаводился!
Борис Васильев с улыбкой посмотрел в глаза Чичканова: