Чтение онлайн

– Да что же вы, звери, делаете!
– крикнул хриплым голосом Гаврилов, метнувшись от убитого товарища.
– Дайте слово-то сказать!

– А-а! Ты агитировать меня хочешь?
– осклабился в хищной улыбке Антонов.
– Ну-ну, поговори, послушаем... может, пригодится?

– Никакие мы не коммунисты!
– захрипел Гаврилов.
– Лошадей в Кирсанове по справкам давали, а в справках-то надо было указать, что красноармейцы или коммунисты... Из-за клячонок бракованных пропадаем! Господи! Да что же это? Правде не верят.

– А-а... жить захотелось! Бога вспомнил! А ну на колени!

Гаврилов ошалело уставился на Антонова и машинально отодвинулся к стене.

– На колени, говорю!
– взбесился Антонов.

Тот встал на колени.

– Молись и проси меня, чтоб в свою армию взял.

– Зачем же мне в армию? Стар я для армии, детишек куча...

– Молись, подлая душа!
– взревел Антонов, взмахнув маузером.

Гаврилов испуганно перекрестился, но сказать уже ничего не смог, словно отнялся язык.

3

Ефим прошел на край села.

Несколько сухих кусков хлеба, которые болтались в сумке, напоминали ему, что с голоду он не умрет, но ему захотелось хлебнуть хоть несколько ложек горячих щей, промочить пересохшее после свидания с Антоновым горло.

У дороги, на свежих сосновых бревнах, сидели несколько мужиков и двое бандитов, жадно раскуривающих самосад.

– Мир честной компании!
– приподнял Ефим край шапки.

Ему никто не ответил. Только покосились на него.

– Эх, и хороши сосенки на венцы, - постучав палкой по бревнам, добавил Ефим, чтобы вызвать мужиков на разговор.

– Они и на винцо сойдут, - ухмыльнулся старший из бандитов.

Чувствовалось, что они уже пьяненькие.

– Тонковаты бревешки-то, - обиженно заговорил сумрачный мужик.
– Я ведь потолще просил.

– Потолще сам привези, - огрызнулся старший.
– Жадён очень. Четверть неполную поставил и табаку жалеешь.

– А жадность-то, она у всех старых людей есть, милай, - заступился Ефим за мужика, рассчитывая у него пообедать.
– Вот ты про фабриканта Асеева слыхал? Уж куда богаче его быть, а он какой жадный был? Знаешь?

– Ну, ну, скажи, коль начал, - заинтересовался старший.

Ефим подсел к мужикам.

– Молодые-то пошли моты... Вот и у Асеева сынок, бывалча, на бал с отцом к кому-нибудь приедет - ему баклажку прозрачную с вином шипучим на подносе подносят. Он глоточек отглонет и назад ставит, а тому фициянту рупь на поднос кладет. А отцу поднесут - всю баклагу опрокинет, а на поднос - только гривенничек. Сыну, говорит, можно швыряться деньгами, у него отец миллионщик, а мой, говорит, отец был мужик, мне надеяться не на кого.

– Верно, вот как верно!
– обрадовался такой защите мужик.
– Хрип гнем, гнем, годами по былочке хозяйство собираем, а сыны разорить готовы за одночасье.

– А то еще и так говорят про Асеева, - продолжал Ефим, заметив, что его рассказом заинтересовались бандиты.
– Пришел он к богомазу и говорит: продай мне икону самую дешевую. Сына венчать буду. Тот повел его в подвал, разыскал самую дешевую. Сколько, говорит? Да полтинник хватит. Взял богомаз полтинник, да не удержал, уронил на пол. Асеев чиркнул спичку, вынул из кармана десятку и поджег ее, чтобы светлее было богомазу полтинник искать на полу.

– Да неужли десятку спалил?
– в ужасе спросил мужик, ближе придвигаясь к Ефиму.

– Я там не был. Слухом пользуюсь. Врать не люблю, а где совру людям потеха!
– И улыбнулся.

– Сейчас у самого был, - важно сказал Ефим после паузы.
– Мудрец ты, говорит, старик, нравишься мне. Ходи и потешай моих людей, дух подымай.

– У Антонова был?
– удивленно уставился на Ефима старший бандит.
– А зачем ходил?

– А ходил, милай, не по своей воле. Я человек в этом селе новый, вот и задержали, чтобы узнать, кто я.

– И чей же ты?
– допытывался бандит.

– Чечкин-изподпечкин, бывший моршанский пономарь, - шутливой скороговоркой отговорился Ефим.

– А очки черные зачем носишь?

– Белизны много стало зимой. Глаза слезятся, на свет бы не глядели!

– А ты, старик, знаешь, из каких частей винтовка состоит?
– с напускной грозностью спросил молодой заплетающимся языком.

– Она, грешная, как я слыхал, из трех частёв состоит: железяка, деревяка и ременяка.

Бандиты и мужики дружно захохотали.

Шедшие мимо антоновцы заинтересовались веселой компанией - подошли, окружили Ефима.

– Ну, а как понравился тебе наш главный?
– продолжал допрашивать старший.

– Да как тебе сказать...
– замялся Ефим.

– Ты по пословице: хлеб с солью ешь, а правду режь, - подзадорил мужик.

– Э-э, милай, с правдой осторожно надоть... Я это еще в ребятенках на своей шкуре испытал. Правду-то не всякую и не всегда молвить можно... Помню, с сестрой Дашкой на печке сижу, а мухота - страшная. И в нос, и в рот лезут, проклятые, ничего не понимают. У Дашки по самым лодыжкам мухи ползают... Она подкараулит штуки три, да как щелкнет, а я со смеху покатываюсь... Мать к задороге: ты чего гогочешь, как гусь возле гусыни? Я уперся: не скажу да не скажу... Слазь, говорит, суда. Мать за скалку: говори, об чем гоготал? Убью! На ляжки, говорю, Дашкины глядел, как она мух ими щелкает. Тут она и давай меня обхаживать! Вот и сказал правду!

Ефимовы слушатели покатывались со смеху, подмигивали друг другу, повторяли, смакуя, его словечки.

– Одним словом, милай, допрежь чем бухать в колокол - посмотреть надобно в святцы. У нас в селе однова такая была оказия, что от смеху может пузо лопнуть, особливо кто пузатый.

– Давай рассказывай!
– неслись со всех сторон подбадривающие крики, и Ефим уже вошел в роль, почувствовав себя в центре внимания.

А толпа все росла, над нею в морозном воздухе медленно плыли дымки от цигарок.

– Был у нас в селе Гурей... Приглядел сыну невесту - и собой сдобную, и приданым не последнюю. А сын-то - показывать стыдно. Вот и решил Гурей вместе со сватами послать своего брата, чтобы тот поддакивал, где нужно... Ну и пошли. Слово за слово, сваты расхваливают хозяйство Гурея. Две лошади, говорят, есть. А брат Гурея добавляет: "А вы жеребчика еще забыли..." Две коровы, говорят. "Да что там - две коровы, у него целое стадо во дворе!" - прибавляет брат. А невестин отец, не будь дурен, и спроси: "А как сын-то? Глуповат, говорят". Братец-то не подумал и бухнул: "Да что там глуповат! Совсем дурак!"