Расплата
Шрифт:
Толпа грохнула, а Ефим только хитрой улыбочкой обошелся: не понимают дураки, что над собой смеются...
– После того стало в селе два Гурея - один одного дурее. И мне мой отец после того завсегда внушал: "Бойся, сынок, корову спереди, коня сзади, а дурака со всех сторон..."
Толпа устала от хохота. Ефим понял, что пора намекнуть мужику, купившему бревна, насчет обеда.
– Эх, мать твою бог любил, - вдруг крикнул он шутливо, обращаясь к мужику.
– Я ведь и забыл совсем сказать тебе... Заговорился, шут гороховый! Голодный ведь я с утра! Давай лапшу варить: моя вода и скала, а твоя мука и сало. Покорми, братец, а то от голоду у меня голова лысеет! И так осталось кудрей на одну ругань с бабой.
– И он поднял шапку, показывая свой жиденький чуб.
Бандиты вновь зареготали. Мужик помахал головой в знак согласия.
– А ну-ка дайте мне посмотреть, - вдруг раздался из толпы зычный голос.
– Что тут за шут гороховый?
Ефим обмер. Этот голос он мог бы отличить из тысячи. Это был голос Сидора. Как он сюда попал? Ведь с Карасем был в Воронцовском лесу...
Сидор растолкал толпившихся вокруг Ефима антоновцев и резким, быстрым взмахом руки сорвал с него очки.
– Вот ты где мне попался, иуда!
– И Сидор изо всех сил ударил Ефима в лицо.
Антоновцы схватили Сидора за руки.
– А ты кто такой? Мы тебя тоже не знаем!
– грозно сказал старший бандит.
– Я помощник командира полка!
– зарычал Сидор.
– А это мой батрак, иуда! Сына убил!
– Был батрак, а теперь нет батраков!
– крикнул кто-то из толпы. Разобраться надо!
– Старик у самого Антонова был!
– Хороший старик! Чего он!
– Батрака ему нужно!
– Подумаешь, генерал!
– Разобраться надо!
Под хор этих сочувственных голосов Ефим встал с земли, стирая кровь с губы.
Сидор рвался к нему, хватаясь за кобуру, но антоновцы оттерли Сидора, успокоив тем, что старика отведут на проверку.
Сидор побежал в штаб, чтобы у самого Антонова взять разрешение на расправу с Юшкой.
Двое дюжих антоновцев взяли Ефима под руки и повели к штабу.
– Ты его прости, старик, погорячился он. Может быть, он спутал тебя с кем, - сказал один из конвойных.
Ефим долго молчал, шевеля сине-красной губой, потом тихо, словно для себя, ответил:
– Простить-то бывает легко, да забыть нельзя.
4
Соня пробралась к дому Насти задворками и нерешительно постучала в кухонное окно. Она была одета в старую шубейку и укутана шалью.
Настя выглянула в окно и, накинув полушубок, вышла на крыльцо.
– Сонюшка, господи, да ты ли это?
Они долго стояли, обнявшись и плача.
– Ушла от них?
– спросила, успокоившись, Настя.
– Да нет... от себя теперь не уйдешь. До дна испить горе придется. Об одном молю, чтобы сразу до смерти прикончили, - не мучиться самой и людей не мучить. С Митрошей Ловцовым связалась - с ним хоть душою отдыхаю.
– Да ну?
– по-женски сочувственно удивилась Настя.
– Неужели любит он тебя?
– Изменился, бедный. Осмелел. Клянется, что рядом со мной помрет.
Соня заметила, что Настя не приглашает в дом, - значит, кто-то есть у нее. Может, ухажер?
– Я на минутку...
– торопливо заговорила она.
– Отец меня ждет у леса. Я к нему приходила, а теперь он меня отвезет до Каменки. А зашла я сказать, Настя...
– Она огляделась кругом и зашептала: - Если Василия увидишь, скажи, чтобы уходил из этих краев или поберегся... Скоро вся "армия" сюда навалится. Карась говорил мне по пьянке... Пойдет Антонов к Тамбову, чтобы окружить... Скажи Васе, что за зло добром хочу отплатить...
– Она судорожно глотнула пересохшим ртом и еще тише прошептала: - И помню... все помню.
– Неужели все еще любишь, Сонюшка?
– не удержалась, спросила Настя.
– Да что теперь в том, - вздохнула Соня.
– Во мне одной теперь все... И уйдет со мною все в могилу. Взглянуть бы еще хоть разочек на него...
Настя вдруг оглянулась в темный проем сенной двери, заговорщически приложила палец к губам.
– Подожди меня тут.
По улице шел красноармеец, взглянул на Соню, поправил на плече винтовку и пошел дальше, изредка оглядываясь.
Настя вернулась на цыпочках, повела ее во двор.
У окна, выходящего на вишневый садик, остановилась.
– Ты прости, Сонюшка... бояться я тебя стала, как ты с Карасем ушла. С собой-то ты ничего не носишь?
– И Настя озабоченными глазами обыскала фигуру Сони.
Соня горько улыбнулась, распахнула шубейку, вывернула карманы.
Настя опустила голову и тихо сказала:
– С уголка потихоньку взгляни... На моей постели он лежит лицом сюда. А часовой на кухне обедает.
Соня жадно приникла к ставне, осторожно заглянув в дом одним глазом.
Василий лежал на левом боку, в полной форме, только без шапки. На правом боку, у раскрытой кобуры, покоилась расслабленная рука с крупными, полусогнутыми пальцами, которые так любили теребить Сонины волосы и так жадно скользили по ее узким плечам.
Усталое, даже во сне сумрачное лицо бледнело на розовой подушке. Соня всхлипнула и, испугавшись этого звука, отпрянула от окна.
Уткнув лицо в воротник шубейки, Соня взяла Настю под руку и торопливо потянула к сеням.
– Проводи меня, Настя. Страшно мне. Хоть до ручья проводи. Патруль ходит.
Настя вывела Соню на зады.
– Про тебя тоже спрашивал, - сказала вдруг она, - но сердито как-то. Злой стал. Убьет, боюсь, а то бы разбудила его. Может, поговорили бы...
– Что ты, что ты, бог с тобой!
– отступила от нее Соня.
– Никогда! Я грязная... Он никогда меня больше не увидит, удушусь скорее!
– Ну, бог с тобой, Сонюшка, молись за Васю, трудно ему тоже, милая... Прощай.
Соня кинулась к Насте, зарыдала. Сквозь рыдания едва можно было разобрать ее слова, Настя успокаивала ее, но от этого Соне было, наверное, еще горше.
– Настенька... обе мы... несчастные с тобой... прощай.
Она резко оторвалась от Насти и побежала вниз, уже не скрывая громких рыданий...
5
В Каменку Соня приехала с отцом в тот момент, когда Ефима Олесина вели по дороге к штабу.
– Эй, сторонись!
– крикнул Макар бандитам, которые вели Ефима.
Те остановились, пропустив подводу.
На мгновение глаза Сони и Ефима встретились. Он узнал ее презрительная гримаса проползла по его окровавленному лицу. Соня сжалась под его взглядом. Отец соперницы... А как жаль его, как хочется сделать ему что-нибудь хорошее.