Чтение онлайн

А я опять въ поздъ, опять въ Ф., опять къ своему пріятелю, ростовщику, нотаріусу. Онъ было отъ меня и руками и ногами: разв, молъ, такъ поступаютъ порядочные люди? Вчера — 500, сегодня — 500. И всю эту исторію вы мн соврали, и никакого брата вамъ выкупать не надо, а просто вы въ карты играете, должно быть, несчастливо, или двчонку завели, — вотъ и тянете съ меня мои кровныя денежки не въ срокъ. Но я взялъ въ руки, съ письменнаго стола его, прессъ-папье, — собака чугунная, какъ сейчасъ помню, остромордая такая, — и поклялся ему, что сію же минуту проломлю ему голову, если онъ не отдастъ моихъ денегъ.

Отдалъ.

Ни живой, ни мертвый, самъ не свой, мчусь на родину. Когда вышелъ изъ вагона, на своемъ вокзал, до срока назначеннаго оставалось еще восемь часовъ.

На вокзал ходить факторъ знакомый. Мигнулъ мн. Укрылись мы въ сторону, за бочки какія то.

— Я васъ нарочно поджидалъ, потому что видлъ утромъ, какъ вы въ Ф. ухали. Думалъ: не вернетесь ли съ курьеромъ? Не ходите въ городъ. Васъ ищутъ.

— Что случилось?

— То, что… э! мужчина же вы! скрпитесь сердцемъ: брата вашего сегодня утромъ разстрляли. Скрпитесь сердцемъ: мужчина же вы! Въ такое время живемъ. Надо позабыть, какъ въ обмороки-то падаютъ. Брата разстрляли, а васъ ищутъ. Скрпитесь сердцемъ: мужчина же вы!

Водою меня поить. Я ничего не понимаю, только шепчу:

— Боже мой, да вдь привезъ же я, привезъ, выкупъ привезъ, извергамъ по условію, вотъ они, пятьсотъ рублей.

— Видно, опоздали.

— Какъ — опоздалъ? Условились ждать до завтра, до утра. Изверги, предатели. Подлость какая.

— Надули васъ, стало быть, не дождались. Либо не поврили вамъ, что осилите такую сумму привезти… Теперь уже поздно разсуждать: все кончено, не поправите. Будьте мужчиною! скрпитесь сердцемъ!

Ну…

Мужчина я, голубчикъ, скрпился сердцемъ!

Съ вокзала пошелъ я не направо — въ городъ, а налво — въ поле. Иду, на темное небо смотрю, звзды въ темномъ неб мигаютъ. А я тропинки ногою нащупываю и въ голов одну мысль держу:

«Это вамъ даромъ не пройдетъ. Вс вы мн за брата головами отвтите. Нтъ, даромъ не пройдетъ!» И шелъ я пустыремъ, покуда не вышелъ въ пригородъ, хорошее мстечко! не дай Богъ никому туда попасть! Адъ на земл. Туда нашъ брать, порядочный гражданинъ, и днемъ-то опасается заглядывать, а я ночью пришелъ, будто свой. И перваго же встрчнаго спросилъ:

— Гд здсь найти кума Ридо?

А этотъ Ридо въ нашихъ мстахъ такое честное имя, что на сто верстъ кругомъ всякій богатый купецъ, каждый помщикъ, каждый кулакъ-фермеръ, заслышавъ его, вздрагиваютъ. Потому что для всхъ нашихъ босяковъ, воровъ и проходимцевъ уличныхъ былъ Ридо какъ бы атаманъ или староста. Не пойманъ, не воръ, — охотилась полиція за Ридо усердно, а уличить его никогда не могла. А между тмъ вс грабежи смлые, вс разбои отчаянные, вс кражи ловкія, вс мошенничества наглыя именно Ридо приписывались, либо его молодцамъ, подъ его диктовку.

И — надо же было выпасть случаю! — встрчный остановился, оглядлъ меня впотьмахъ и вмсто отвта спрашиваетъ:

— Вы, если я не ошибаюсь, учитель такой-то?

— Да, я учитель такой-то.

— Здравствуйте, учитель. Я видалъ васъ на улиц, знаю. Вы ищите Ридо? Очень радъ съ вами познакомиться. Ридо — я самъ.

И сидли мы вдвоемъ съ Ридо въ шинк, въ задней, хозяйской, каморк. И я впервые въ жизни пилъ горькое, огненное вино.

То, что я предложилъ Ридо, ему понравилось. Онъ сказалъ:

— Это хорошо, что ты хочешь мстить за брата. Мертвецы не должны оставаться неотомщенными. Вотъ моя рука. Я теб товарищъ. Сколько ты можешь заплатить за работу моимъ молодцамъ?

Я положилъ на столъ все, что имлъ: пятьсотъ рублей. Они были цною жизни моего брата, — пусть же будутъ цною его мщенія. Ридо сосчиталъ деньги и спряталъ ихъ въ бумажникъ.

— Мало.

— Если вы одолете казаковъ, то вамъ достанется хорошая добыча: вроятно, они еще не успли пропить первыхъ моихъ пятисотъ рублей.

— Не знаю, на твои ли, на свои ли деньги, но они ужасно пьянствуютъ вотъ уже третій день. Это очень кстати намъ — понимаешь? Итакъ, пятьсотъ и пятьсотъ, говоришь ты? Все-таки мало.

— Черезъ годъ я могу уплатить теб еще 500 рублей.

— Черезъ годъ я, наврное, буду на вислиц, да и ты тоже. Да и опять таки, братецъ мой, мало! Предпріятіе твое отчаянное. Если изъ нихъ будетъ хоть трое трезвыхъ, мы идемъ на врную смерть.

Я слушалъ Ридо, но слышалъ, что онъ только испытываетъ меня, а, на дл, ему жаль и меня и брата, онъ пойдетъ! И я сказалъ спокойно:

— Больше у меня нтъ ни гроша за душою и я не имю, откуда достать. Отдаю послднее. Остаюсь на свт — вотъ въ этой одежд, какъ ты меня видишь. Завтра буду такой же голякъ, какъ и ты.

Ридо долго молчалъ. Потомъ спрашиваетъ:

— Я твои деньги въ бумажникъ положилъ. Ты видлъ — ничего не сказалъ. Значить, согласенъ, чтобы я ихъ взялъ?

— Для тебя принесъ ихъ — теб ихъ и брать.

— Впередъ?

— Какъ хочешь.

— А если я тебя обману?

— Не обманешь.

— Казаки обманули же?

— Ты не казакъ.

Ридо долго смотрлъ мн въ глаза — взглядомъ пронзительнымъ, глубокимъ, голубымъ. У него было лицо добродушнаго бюргера, торгующаго москотильнымъ товаромъ, сандаломъ, мускатнымъ орхомъ, а совсмъ не плотью и кровью человческою.

И вотъ лзетъ онъ правою рукою въ карманъ, достаетъ свой бумажникъ и выкладываетъ предо мною — возвратно — мои пятьсотъ рублей.

— Спрячь.

— Ты отказываешься?

— Нтъ, напротивъ, соглашаюсь. Сегодня же, въ эту ночь, мы ихъ распотрошимъ. Но денегъ твоихъ впередъ брать не желаю. У всякаго другого взялъ бы — у тебя не возьму. Когда дло будетъ сдлано, тогда заплатишь. И заплатишь столько, сколько захочешь заплатить. Для другого я въ такую затю безумную не вмшался бы даже за десять тысячъ рублей, а для тебя теперь — хоть вовсе ничего не плати: пойду даромъ.

А затмъ онъ шепнулъ шинкарю слово. И понемногу начали приходить къ намъ, въ каморку, одинъ по одному, разные люди. То — темные, дикіе, страшные, неизвстные мн люди со дна. То — совсмъ приличные, обыденные горожане, которыхъ я зналъ даже по имени, и которые меня знали, но теперь мы глядли другъ на друга, какъ незнакомые, и не признавались не только словомъ, но хотя бы жестомъ, хотя бы взглядомъ, что когда-либо въ жизни встрчали другъ друга.

Со всми приходящими Ридо говорилъ что-то словами, которыхъ я не понималъ. Одни соглашались и оставались, другіе отказывались и уходили. Осталось шесть человкъ, Ридо — седьмой, я — восьмой.