Чтение онлайн

Моя песня не имеет никакого эффекта. Абель безутешен, и, что еще хуже, он тянет меня так, как будто может протащить меня через забор.

— Этот, все, что он когда-либо делает, это плачет, плачет, плачет!

Рука обвивается вокруг груди моего брата и отрывает его от меня.

Я вскакиваю на ноги, наблюдая, как солдат отрывает свою руку от забора, оставляя длинную царапину на его нежной коже.

— Ему просто грустно! Это моя вина! Абель! Я цепляюсь за забор, в то время как солдат игнорирует меня, унося моего кричащего брата, который тянется ко мне.

— Абель!

Когда они исчезают внутри здания, холод пронзает мою грудь.

Я не могу сломаться здесь. Не здесь. Плачу из-за темноты. Вот когда я плачу. Не перед другими мальчиками.

Я прочищаю горло, отгоняя мысли о том, что будет с моим братом за слезы. Есть ли последствия для младших?

Не надо. Не плачь.

Звучит звуковой сигнал, предупреждающий меня, что обед окончен и пора возвращаться в лабораторию. Низко опустив голову, я неторопливо пересекаю двор к двери.

Глухой удар в грудь останавливает мои шаги, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть более высокого мальчика, старше меня, в окружении двух других.

— Ты видел, где этот спит, Игги? спрашивает он через правое плечо.

У всех троих парней такой же изможденный вид, как и у остальных. Несколько грязный. Весь в синяках. Те же наблюдения, которые они, несомненно, замечают, отсутствуют у меня, когда они оглядывают меня с ног до головы.

Я не могу не испытывать жалости к мальчикам, которых я вижу гуляющими, потому что я знаю, что в конечном итоге с ними происходит. И эти, какими бы грубыми они ни выглядели, несомненно, подвергнутся некоторым экспериментам, которые проверят их выдержку.

Тот, что справа от него, скрещивает руки на груди и качает головой.

— Не-а. Такого не видел. Должно быть, у него комната в пентхаусе, да?

— Где ты спишь, говнюк? — спрашивает первый, тыча пальцем мне в грудь.

Я толкаю его, отбрасывая на шаг назад.

— Уйди с моего пути.

Здоровяк рычит, и удар наносится слева, отдаваясь болью в моей скуле. От другого удара в висок у меня стучат зубы, а от третьего пламя пробегает по губе. Ярд вращается у меня перед глазами, и боль пронзает позвоночник, когда земля врезается в спину.

Человек в форме стоит надо мной, его пистолет направлен в землю.

Выстрелит ли он в меня? Вопрос душит мои мысли, пока я жду, когда он нажмет на курок.

И я приветствую смерть.

Сижу выпрямившись на больничной койке, я стараюсь не вздрагивать, пока доктор Фалькенрат смазывает спиртом рану на моей щеке. Острый ожог поднимается к моему носу, прищуривая глаза, и я сжимаю руки в кулаки, пока он не проходит.

— Ты говоришь, что один из парней сделал это с тобой?

— Да. Я не знаю его имени.

— Тогда с этого момента ты будешь есть здесь. Я выясню, кто это был.

Это было бы облегчением, если бы не мой брат, которого я собираюсь навестить снова.

— Со мной все будет в порядке.

Он убирает марлю и с ухмылкой наклоняет голову.

— Я в этом не сомневаюсь.

Бросая взгляд на свои нервничающие руки, я прочищаю горло.

— Доктор, я сегодня видела своего брата. Мой разум лихорадочно подыскивает правильные слова. Те, которые не вызовут его каменных ответов. Те, которые могли бы привлечь немного сочувствия, которое он проявил ко мне за последний месяц.

— Он неважно выглядит.

Как я и подозревал, мои слова никак не влияют на выражение его лица, которое остается таким же невозмутимым, как обычно. Холодным и отстраненным.

— Болен?

Я качаю головой, и резь в носу поднимается к уголкам глаз, угрожая расплакаться.

Уходи — Он грязный и от него пахнет мочой. И я не думаю, что они кормят его достаточно.

— И ты ожидаешь, что я что-то с этим сделаю?

Точно так же, как удар кулаком мне в лицо, его слова наносят сильный удар мне под дых, но они рассматривают все это в перспективе, и с моей стороны звучит почти глупо думать, что он может что-то изменить. Я качаю головой и встаю из-за стола, не говоря больше ни слова об этом.

— Доктор Дэвис — очень высокомерный человек. Сближение с ним — это очень тонкий танец доминирования, и боюсь, мне не нравится играть в эти игры.

— Но ты бы вступился за меня? Когда он приставил пистолет к моей голове? Тона вопроса достаточно, чтобы заставить его сказать мне пропустить сегодняшний ужин, но мне все равно. Слезы подступают к моему голосу, и мои глаза едва видят сквозь пелену. — Умирать от голода медленнее, но не отличается. Я думаю, мы видели достаточно скелетов, чтобы знать это.

— Хватит! Его лай эхом разносится по комнате, достаточно громкий, чтобы у меня по спине пробежали мурашки и затрясли нервы.

— Разве я не был для вас любезным хозяином?

Краткое воспоминание о фотографии, которую он показал мне в мой первый день, заглушает аргумент, застрявший у меня в горле.

— Так и есть. Я не хотела проявить неуважение.

В воздухе повисает тишина, и я занимаюсь тем, что протираю столешницы, на которых лежат коробки со шприцами, тампоны и перчатки разного размера.

Даже если доктор Фалькенрат не сможет мне помочь, Абелю не будет никакой пользы, если меня отправят в экспериментальную палату и никогда больше не увидят.

— Я посмотрю, что я могу сделать, — говорит он сзади, и я закрываю глаза, отдаваясь первому лучу надежды с тех пор, как я приехала сюда.

— Вот.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, как он протягивает завернутый в бумагу кусочек крошечного торта, один из его обычных подарков, который спасал меня от голода в последние несколько недель, и качаю головой. Они были оценены по достоинству еще до того, как я взглянул на своего брата и понял, насколько они были пристрастны.

— Я этого не хочу.

— Это для твоего брата, — говорит он, вкладывая пирожное мне в ладонь.

Предложение удивляет меня, поскольку он запретил мне выносить дополнительную еду за пределы лаборатории. Фаворитизм не одобряется не только другими мальчиками, но и охранниками. Он заверил меня, что у каждого врача есть подарки для тех, кто хорошо себя вел, и вплоть до сегодняшнего дня я предполагала, что именно по этой причине я так мало видела своего брата. Что его спрятали в лаборатории доктора Дэвиса, точно так же, как доктор Ф. забрал меня. Я должна был знать лучше.