Чтение онлайн

Как только яйцо приготовилось, я перекладываю его на тарелку рядом с хлебом и обращаю внимание на свистящий чайник, который дает мне знать, что вода закипела. Я заливаю кофе горячей водой, впитывая аромат, и делаю то же самое для второй чашки.

Шестой допивает остатки дынного сока, пока я ставлю кофе и завтрак для него, затем беру хлеб и кофе для себя, садясь напротив него. С тем же восхищением, что и раньше, я наблюдаю, как он поглощает еду, как он отказывается от посуды, которую я ему подаю, и использует свои пальцы.

Выдувая пар из кофе, я подношу чашку ко рту и прихлебываю горячую жидкость, которая согревает мою грудь, пока она скользит к моему пустому желудку. Маленькие кусочки хлеба впитывают кофе, заполняя пустоту у меня в животе. Мне придется собрать дополнительную еду для Шестого, если он собирается остаться ненадолго, потому что одного ломтика хлеба мне не хватит до ужина каждый день. Не с утра, полного домашних дел в промежутках.

Шестой подносит кружку с кофе к губам и делает глоток.

Чашка выпадает из его ладоней, сотрясая стол, когда она отскакивает к нему на колени, прежде чем со звоном упасть на пол.

— О, Боже мой! Ставлю чашку, бегу к раковине за полотенцем, смачиваю его прохладной водой и бросаюсь к нему.

Он не двигается.

Даже не вздрагивает, в то время как обжигающая жидкость просачивается на его футболку и брюки для отдыха.

Я ощупываю промокшую ткань пальцем и, почувствовав жжение на коже, отстраняюсь и стряхиваю жгучий ожог.

Шестой вообще не двигается.

— Разве это не больно?

Сначала он качает головой, но затем, увидев, должно быть, недоверчивый взгляд на моем лице, кивает.

Размазав немного кофе, я беру его за локоть, чтобы он следовал за мной обратно вверх по лестнице, в ванную. Включив душ, я выбрасываю струю прохладной воды, и я помогаю ему снять футболку, на которой остались остатки кофе.

Он понимает мой намек и снимает штаны, бросая их передо мной.

Мои глаза расширяются при виде его члена, торчащего из бедер. Я конечно видела мужские гениталии раньше, во многих книгах по медицине и искусству в папином кабинете. За исключением того, что Шестой более одарен, чем любой из мужчин на этих фотографиях, и мне приходится заставлять себя не пялиться на него.

Прочищая горло, я перевожу взгляд на красные рубцы на его бедрах, где кофе ошпарил его. Раздраженные участки припухшей кожи выглядят так, как будто они уже начали покрываться волдырями, и я веду его в прохладный душ, чтобы вымыть это место.

Как будто совершенно не чувствуя боли, он подставляет руку под струящийся кран, набирает воду в сомкнутые ладони и брызгает себе в лицо. Он снова набирает воду, выплескивая ее на себя. И еще раз. Он делает это в четвертый раз, как будто полностью очарован.

Мне трудно сосредоточиться на его ожогах, когда это, кажется, его не беспокоит, и мой взгляд возвращается к промежности между его бедер.

Я чувствую себя нелепой девочкой-подростком из-за того, что так пялюсь на него, но ничего не могу с собой поделать. Вид его, мокрого и обнаженного, даже с его многочисленными шрамами, оказывает странное воздействие на мое тело, и я чувствую покалывание между бедрами, которое умоляет меня сжать их вместе.

Он мужчина-юноша с пенисом взрослого мужчины, атрибутом, который мое тело находит необъяснимо возбуждающим. Вены под его кожей проводят моим языком по задней поверхности зубов, скользя там по бороздкам.

Остановись.

Я зажмуриваю глаза и дважды моргаю, чтобы отвлечь свой взгляд от того, что монополизировало мои мысли.

Дочь врача во мне снова берет верх, когда я хватаю мочалку, лежащую в корзинке под раковиной, и протягиваю ее ему через щель в двери душа. Когда я закрываю дверь, он сначала прикладывает тряпку к руке, оттирая грязь, все еще прилипшую к его коже, и я качаю головой, снова расширяя дверь.

— Начни с раны. Ты же не хочешь, чтобы в нее попала грязь, иначе заразишься — инструктирую я, замечая что моя рубашка промокла от случайных брызг воды.

Шестой протирает рубцы на его бедре, и я с ужасом наблюдаю, как кожа краснеет, оставляя болезненные полосы поперек ран.

— Остановись! Боже мой, подожди. Ты… не такой сильно. Я не могу решить, что больше беспокоит, то как он вел себя так грубо, или то, что он казалось вообще этого не чувствовал.

Втирая лавандовое мыло в ткань, образуя пену которую я осторожно наношу на его бедро и мягкими, деликатными круговыми движениями, почти не касаясь его, очищаю рану. Вода пропитывает ковер у меня под ногами и футболку, оставляя тонкий слой влаги на моем лице.

Шестой стоит совершенно неподвижно в душе, пока я мою его, и я осмеливаюсь бросить быстрый взгляд направо, замечаю что его член стал больше чем раньше, изгибаясь вверх к пупку.

Не смотри, говорю я себе, но когда он хватается за древко в нескольких дюймах от моего лица, я смотрю на него снизу вверх. Мои пальцы подергиваются от любопытства, как бы они ощущали жесткую текстуру, если бы я протянула руку и погладила ее, о чем я читала в некоторых эротических книгах из библиотеки.

Я замечаю нерегулярный подъем и опадение его груди в его учащенном дыхании, но не говоря ни слова, он отворачивается от меня, лицом к стене душевой кабины, и волны смущения проходят через меня.

Мой взгляд прикован к его заду, к фиолетовому синяку, который находится на уровне копчика, с кровоподтеками на каждой ягодице. Шрамы портят его кожу там, и когда мой взгляд скользит вверх по его позвоночнику, широкая поверхность его спины покрыта таким количеством ран, что только несколько участков его кожи остаются нетронутыми. Блестящее неправильной формы пятно на его лопатках опухло и растянулось, как шрам от ожога.

Следы его пыток проникают глубоко в мою грудь, пробуждая мысли о вине и стыде.

Поднимаясь с корточек, я протягиваю ему мочалку, которую он перекидывает через плечо, и закрываю дверь душа, чтобы обеспечить ему уединение, пока он моет остальную часть себя.

Как только он заканчивает, я закрываю кран для него, делая глубокие вдохи от того, что было несколько неприятным опытом. За все время не произнесено ни единого слова, но ему и не нужно говорить. Его слова нанесены на кожу, как шрифт Брайля. История боли, которую я хотела бы переписать для него и убрать главы, отмечающие его страдания.