Чтение онлайн

К 1900 году в России насчитывалось около ста тысяч хлыстов, не говоря уже о других сектантах со сходными взглядами. Конечно, число это является чистым предположением, поскольку хлысты, как и другие сектанты, не спешили признаваться в своей принадлежности и держали свои ритуалы в тайне. Подобно тому, как это происходило с франкмасонами и другими подобными группами, такая атмосфера секретности порождала подозрения и слухи. Государство пристально следило за сектантами и за их деятельностью, подозревая, что эта таинственность может стать прикрытием бунтарских настроений. Но одна из самых больших проблем, с которой столкнулось государство, заключалась в выявлении хлыстов. Это было чрезвычайно сложно, поскольку в определенных обстоятельствах практически любой мог вызывать подозрения. Было очень трудно понять, как распознать хлыста. В конце концов в 1897 году на III Всероссийском съезде миссионеров был составлен список из девяти пунктов:

Несмотря на все подозрения, хлысты вовсе не имели бунтарских намерений. Тем не менее к 1900 году слово «хлыст» стало обвинительным безотносительно к своему истинному смыслу: как «фашист» при коммунистическом режиме или «коммунист» в Америке в 50-е годы. Хлыстами называли еретиков, безумцев, извращенцев и развратников3.

Тем не менее порой силу русских сект использовали в добрых целях. Скопец Кондратий Селиванов, который провозгласил себя одновременно и Иисусом Христом, и царем Петром III, в начале XIX века пользовался огромной популярностью. Элита Санкт-Петербурга стекалась в его квартиру, чтобы услышать пророчества и предсказания Селиванова. Говорят, что в 1805 году перед сражением при Аустерлице к пророку приходил даже сам Александр I. Царь не прислушался к совету не атаковать Наполеона, и соединенные русско-австрийские силы потерпели поражение от французов. Почти двадцать лет Селиванов пользовался широкой известностью и популярностью в высшем свете и среди правительственных чиновников. Последователи его почитали. Его записки хранили как священные реликвии – точно так же спустя сто лет поступали последователи Распутина4. Когда в 1819 году генерал-губернатор Петербурга узнал, что двое его племянников посещают собрания скопцов, а младшие офицеры императорской гвардии дошли до добровольной кастрации, он выступил против Селиванова, и в следующем году его пожизненно сослали в монастырь.

Представителей высших классов секты привлекали интенсивностью и энтузиазмом духовной жизни. В этом они видели некую компенсацию духовной бедности современности. Как все маргинальные группы, сектанты были чужаками для режима, поэтому считались подозрительными и опасными, но в то же время привлекательными и живыми, людьми, имеющими прямой контакт с жизненной силой. В мае 1905 года поэт-символист и редактор газеты «Новое время» Николай Минский собрал в своей квартире писателей и интеллектуалов. Присутствовали Вячеслав Иванов, Василий Розанов, Федор Сологуб, Николай Бердяев и Алексей Ремизов с женами. Вечеринка должна была превратиться в некий эксперимент. Все собрались в кружок, погасили свет и начали вертеться, как хлысты. Затем Иванов ввел в комнату молодого музыканта, светловолосого еврея, добровольно вызвавшегося на роль жертвы. Его символически распяли, затем вскрыли ему вены на запястье и сцедили кровь в бокал, из которого пили все присутствующие. «Закончилось все братским целованием». Все были страшно довольны (разве что кроме музыканта) и пообещали собраться вновь для очередной хлыстовской церемонии, в которой они видели нечто вроде мистерий Диониса5.

И действительно, русские символисты видели в оргиастических ритуалах сект, подобных хлыстам, повторение древних дионисийских культов, которые вот-вот будут поглощены могучим океаном современности6. По мере того как ритуалы некоторых сект умирали, их лидеры покидали глубинку и перебирались в города, где вступали в контакт с миром европеизированной России. И это был момент поразительных культурных открытий. Вот как вспоминал об этом писатель Михаил Пришвин: «Они выступают как посланцы другого мира, неведомого и вместе с тем близкого; мира, по привлекательности и недоступности сходного со сновидением или с детством; мира, куда люди письменной культуры, авторы и читатели, всегда пытаются и редко могут проникнуть»7. Интеллигенция была буквально одержима сектами, видя в них добродетельную, чуждую насилию общественную форму жизни – образец для более справедливого социального устройства.

Те интеллектуалы, которые были лучше информированы о русских сектах, не испытывали столь романтичных (и наивных) чувств. Александр Пругавин, специалист по староверам и русским сектам, видел в принятии обществом сект (и, в частности, хлыстов) большую опасность. «Мутные волны нездорового суеверного мистицизма, поднимающиеся на основе истерии, распространяются все дальше, вздымаются все выше, захватывая […] высшие слои интеллигенции, государства и даже церкви». В центре того, что Пругавин называл «новой хлыстовщиной», лежала идея борьбы с похотью через испытание плоти, когда мужчины и женщины пытались освободиться от основных желаний и преодолеть свои похотливые инстинкты, атакуя искушение прямо в лоб. Пругавин рассказывал о столичных женщинах, которые проводили ночь в постели с каким-нибудь «пророком», пытаясь сохранить спокойствие и холодность даже в процессе самых откровенных ласк. Пругавин считал, что во всем этом виновны деятели Церкви, такие как Феофан. Они привечали и пропагандировали подобных представителей обычных сект, ошибочно принимая их за народных святых8.

Взгляды Пругавина в тот момент разделяли многие. Он считал, что на рубеже веков в России сложилась некая болезненная форма религиозной жизни. Все это увлечение крестьянскими святыми, провидцами и целителями, пророчествами и чудесами являлось симптомом банкротства русской духовной жизни, особенно в среде высших классов9. Историк Михаил Богословский из Московского университета придерживался другой точки зрения. В притягательности столь харизматичных фигур, как Распутин, для высших слоев общества не было ничего нового – и в этом Богословский был совершенно прав, что доказывает пример Селиванова. Причину популярности подобных религиозных лидеров, вышедших из низших слоев, следует искать не в ослаблении религиозных чувств элиты, но в недостатках официальной церкви, а именно в «устаревшем и сухом формализме» церковной элиты. Таких людей в своем дневнике Богословский называет «в сущности, чиновниками, подписывающими бумаги и чуждыми горячего религиозного порыва»10.

Но Богословский был в меньшинстве. Все больше русских разделяло взгляды, сформулированные Ипполитом Гофштеттером в статье «Секрет хлыстовщины». Статья была опубликована в газете «Новое время». Автор предупреждал: России грозит смертельная опасность. Революция 1905 года не оправдала надежд русского народа на перемены. Отчаяние и пустота заставляли обратиться за спасением к народному мистицизму. Но народные пророки были не теми, кем казались, а Россия слепо доверилась «фанатической жестокости темных масс». Гофштеттер писал, что мистические ритуалы хлыстов угрожают России «полным и абсолютным разрушением»11.

Рубеж веков в России ознаменовался интенсивными духовными исканиями. Интеллектуалы отвернулись от материалистического позитивизма XIX века и обратились к Церкви и другим формам духовности. В стране начался истинный религиозный ренессанс. Многие пытались вдохнуть новую жизнь в закоснелую, бюрократическую и духовно мертвую официальную Русскую православную церковь, вселить в нее новое чувство мистерии, пыла и жизни. Другие же полностью отвергали Церковь ради новых форм духовного опыта, которые сулили еще более мощное слияние со священным началом. Воплощением духа эпохи стали Религиозно-философские собрания, созданное в 1901 году в Санкт-Петербурге писателями Дмитрием Мережковским, Зинаидой Гиппиус и Дмитрием Философовым. Они стали называть себя богоискателями. Мережковский считал себя пророком и хотел создать новую религию, основанную на идее о том, что второе пришествие Христа неизбежно, а вместе с ним появится и Третий Завет1.

Период с конца XIX до начала XX века получил в России название «Серебряного века». Именно на этот период приходится возвышение и падение Распутина. В это время образованные классы России были чрезвычайно увлечены мистицизмом, оккультизмом и всем сверхъестественным – столоверчением, гипнотизмом, хиромантией, розенкрейцерством, предсказанием судьбы и телепатией. Это была эпоха теософии – некоей тайной доктрины, созданной уроженкой России Еленой Блаватской. В этом учении присутствовали элементы гностицизма и буддизма. Блаватская утверждала, что в своей доктрине собрала древнюю мудрость, некогда общую для всех мировых цивилизаций, и теперь эта доктрина может стать основой для всеобщего братства людей. Мистическое обаяние теософии привлекло многих видных представителей русской науки и искусства – философов Владимира Соловьева и Николая Бердяева, поэтов и писателей Константина Бальмонта и Андрея Белого, композитора Александра Скрябина, художника Василия Кандинского. Это была эпоха спиритизма, созданного в Хайдсвилле, Нью-Йорк, в 1848 году сестрами Кейт и Маргарет Фокс. Они считали, что существуют особые люди, «медиумы», способные общаться с умершими. Спиритизм распространился в Америке, Англии (в возможность общения с умершими верили королева Виктория и сэр Артур Конан Дойль), Германии и России. Люди собирались на спиритические сеансы в надежде пообщаться с умершими близкими. Духи общались посредством стука, странных голосов, автоматического письма и даже через эктоплазмическую материализацию. Спиритические сеансы стали настолько популярными, что в императорском университете Санкт-Петербурга была даже создана «Научная комиссия по изучению медиумического феномена». Возглавлял ее химик Дмитрий Менделеев, создатель периодической таблицы.

Гипнотизм в России в начале ХХ века был более популярен, чем в Западной Европе. Русские психиатры широко использовали гипноз в своей практике. Поэт Осип Мандельштам посещал дом петербургского врача Бориса Синани, знаменитого своей способностью излечивать пациентов простым «внушением». Самым известным психиатром того времени, использовавшим гипноз, был Владимир Бехтерев. Гипноз являлся частью созданной им науки «психоневрологии»2.

Увлеченность оккультизмом быстро распространилась за пределы круга художников и интеллектуалов и укоренилась в среде среднего класса. Спиритические сеансы стали популярным видом развлечения. К 1914 году в Петербурге насчитывалось тридцать пять официально зарегистрированных оккультных кружков и сотни более неформальных. Безумие овладело не только столицей, но и Москвой и более провинциальными городами. Если некоторые относились к оккультизму совершенно серьезно, для других это было простым развлечением. В России появилось множество разнообразных медиумов, ясновидящих и прорицателей на любой вкус. «Таинственный пес Джек» мог угадать возраст человека, год его свадьбы и даже количество денег в кармане. Желающих принимала индийская сомнамбула, принцесса мадам Наиндра. Польский медиум Ян Гузик вызывал духи не только Александра Македонского, Наполеона и Пушкина, но и умерших животных. Некоторые такие духи были настолько злобными, что после сеансов Гузика некоторым зрителям приходилось обращаться за медицинской помощью3.