Чтение онлайн

Послухал я совета князя Андронникова, велел сказать Белецкому, што я яво в товарищи министра посажу. Но што ране должен к яму присмотреться.

Ну и вот. Вернулся я из Покровского. У Аннушки к чаю все собрались. Гляжу это я на Хвоста (об ем ужо говорил Папе, штоб яму назначение), гляжу и думаю: этой гадюке верить нельзя, продаст и не чихнет… одно средствие поставить над ним Белецкого, пущай за ним глаз имеет.

И говорит мне Хвост: «Святой Отец, мы тебе вот как служить готовы, только одно дело помни, што и для тебя и для дела и для нас надо… штобы чужой глаз не видал нас вместях». Так… «А посему будет у тебя одна барынька, которая всяко твое желание к нам принесет…»

Ну, подсунул мне эту Воблу Червинскую. Баба – черта хитрее. Ладно, думаю. Пущай. Вобла будет заместо почтальона.

«Только, – говорю я Хвосту, – я и тебя и яво (Белецкого) насквозь вижу. С горя беру. Ну и Вобла будет только по пустякам, а как ежели мне всерьез чего понадобится… то сам крикну». – «Не беспокойсь, – грит, – сразу заявимся…»

Опосля, уже перед тем как разстаться, говорит мне Хвост: «Г. Е., хватит ли тебе на твои расходы по 1500 руб.?» – «Ладно, – говорю. – Ежели не хватит, то я знаю, где ключ от казны спрятан». Ухмыльнулся. «Я, – грит, – не об этом!» – «А коли не об том, то и говорить не о чем». На том и расстались. <…>

Сказал Аннушке, штоб написали в ставку Папе такое: убрать Климовича32, так как он, хоча и вхож ко мне, похуже лютаго ворога. Ходит затем, штобы подглядывать да подсматривать. А главное, тем плох, што носит вести на половину Старухи33.

Ну вот. Значит, штоб написать об этом Папе. А как только Климовича уберут, – Хвост сам за ним подастся. Потому это пора. А как нам неудобно сразу убирать и министра, и его товарища, то начать надо с Климовича. А потом и Хвоста. Мама написала.

Еще велел написать Папе, штобы до моего сказу никого замест Хвоста не назначать. А я должен тут померковать об одном человечке. Вот. Окромя того, што велел написать, еще наказал Н. П. [Саблину]34, штобы он на словах передал Папе, што хоча я тут и гляжу за всем, но што бунты со дня на день могут начаться. Што необходимо иметь свой глаз за Думой, котора не только не может успокоить народ, а еще подливает масла на огонь. Вот.

Што особенно ненадежный Гучков35, он все сбивает Толстопузаго – взять над Папой што-то на манер опеки. А посему, чем скорей убрать Климовича и Хвоста… тем и лучше, потому што эти дружки все с Думой шушукаются. И еще, штоб ждать с назначением новаго, штобы не нажить новую беду. Ведь Папу все надо за хвост отдернуть, потому там компания теплая. Науськают. Подставят свово, и тогда выталкивай. Этот старый немец Фредерикс36 хоча и говорит: «Я этим делом не нуждаюсь, людей не назначаю, мне только дорог покой Папы», а все врет. Ежели не сам от себя, так чрез зятька все нос сует. Особенно ежели узнает, што како распоряжение отсель от меня чрез Маму. Тут и советчики, и дружки…

Потому ежели уж очень крупну перемену надо, то либо Маме к Яму, либо Папу сюда, хоча на пару деньков требовать надо. Тут еще легче. Соскучившись по Маме, так ужо все Ей уступочку сделает.

Вот я все требую чрез Н. П. [Саблина], а полнаго у меня к яму доверия нету. Не знаю, для чего парень старается. Мама к яму всем сердцем… А он? Кто ж яго знает? И у яго одна голова на плечах. Стоит не токмо меж мужем и женой, а меж Царицей и Царем… Дело тонкое. Легче по канату над ямой итти, чем так-то!37

Как же такому доверить? У яво совесть куцая и дорожка с проулочками. Вот!

Вот прислали мне нового человека. Говорят, этот уже спасет Рассею. Поглядел на него… и думаю – бошкавитый. Только все же с дудочкой. В голове дудочка… Мне его Бадьма прислал. А он, известное дело, посылает из своей лавочки38.

Коли с ним в дружбе, значит он яво лечил. А он только и лечит, ежили в голове дудочка… К яму идут… и лечит, стервец… Здорово лечит.

Вот пришел он и говорит: «И я, и ты, Г. Е., – одна у нас болесть – спасти Рассею надо. А как ее, болезную, спасти, коли погибает она от голода, от бестолочи, от того, что у Папы в голове сквозные ветры… И еще, – говорит, – от одной беды». – «От какой?» – говорю, а сам колю глазами…

Побледнел, затрясся… одначе сказал: «И еще погибает Россея оттого, что Матушку-Царицу не всегда слушают…» Сказал, передохнул… Соврал, не подавился…39

«Ладно, – говорю, – от того ли, от другого… одначе, какое твое лекарствие будет?»

«А вот, – говорит, – лекарствие мое какое: я да ты… ты да я!.. У меня знание, ученость, у тебя – сила… Что я приду, спою – ты пущай в дело… Моя машина, твой пар!»

«Ладно! – говорю, – только ежели што, взорву машинку… в щепы разнесу!..» – «Так вот, – говорит, – опрежь всего кое-кого убрать надо, штобы палок в колеса не ставил». – «Уберем!»

Надо было начать с Трепова40. Я знал, что он Калинину – нож в глотку. Он хоча открыто не говорил об этом, но я уже знал… Вот.

Еще знал, что все же надо будет Трепова поддержать.

Вот приезжает Калинин и говорит: «Уже меж нас решено, што я да ты, ты да я, а дале никого близко к нам не пущать! Так вот, – говорит, – ты знаешь ли, кого нам боле всего бояться надо?»

«Ну, кого?»

«Вот кого – правых… Всяких Пуришкевичей и Замысловских?»41

«Что так?» – спрашиваю.

«А очень даже просто, – говорит, – Папа сам правит и потому правых жалует… а правые к нему липнут… Ну, вот… А эти Пуришкевич и другие подобные очень в обиде, што ты замест Папы правишь… и тебя съесть готовы, и на меня огрызаются. Зачем через тебя прошел… Тебе бы, говорят они, идти да не в те двери… Вот… Не через лакейскую (через тебя, значит), а в парадную дверь – через Думу – значит…42 Вот… Так вот, теперь надо таку штуку сделать: Папа правый, любит правых, мы яму правых дадим, только не таких, как Пуришкевич, он патриот43, а главное – баршок спесивый… а мы яму таких… и так всякой швали, што чрез наши руки пройдут». На том и порешили.

Подвернулся тут Орлов44: горлодер и ябеда. Мы яво стали выдвигать. Только он вскорости оказался прохвостом.

А было такое дело: я знал, што Пуришкевич на меня наскакивает. И надо было сделать так, чтобы Папа от яво отвернулся.

А я знал, што Папа об ем говорит: «Он сердцем предан Престолу», и лишь надо было Папу сбить с панталыку. И тут я порешил подвести таку махинацию под Пуришкевича, што он, мол, первый клеветник на Маму и што яво надо «убрать»… аль хоть в зубы дать…

Еду я вечером от Калинина. Свиделись с ним в Северной Гостинице у Соловчихи. Еду. Извозчик дурак попался. Мой мотор отпустили. Слышу, догоняет кто-то… кричит: «Стой!»

Извозчик, дурак, остановился. Подъезжает кто-то, я сразу и не разглядел, и прямо в меня глазами впился… Вижу – Пуришкевич. Глаза кровью налиты.

«Што надо?» – спросил.

А он сквозь зубы: «Подлец! Хам! Удирай, а то убью!» – и так быстро унесся… Его кучер стеганул лошадей… А мой дурак растерялся…