Чтение онлайн

Он почувствовал себя совсем ничтожным.

Его знобило. Он уже ушел далеко от дороги, и единственным звуком в тишине был тихий прибой, шуршащий между водорослями и галькой. Он медленно ступал по мягкому песку, но постепенно песок становился тверже и его поступь стала уверенней. Море отступало.

Интересно, чувствовала ли его мать перед смертью то же самое? Так же радовалась, что всему земному приходит конец? Что она будет свободна? Чувствовала ли она тепло и умиротворение, когда мир в момент погружения в небытие начал терять краски и исчезать?

Была ли смерть Анны, которую приближал каждый удар сердца, выталкивающий из ее тела все больше и больше крови, такой же теплой и умиротворяющей? Конечно, ее смерть лучше той жизни, на которую она была обречена. Теперь он понимал, что значит не видеть в жизни смысла. Анна, которая своей смертью подарила дочери жизнь. Его мать, убившая себя, потому что жизнь без любимого сына теряла смысл. И он, разлученный с женщиной, которую любил, по странной причуде провидения. Женщина, которую он любил… Анна… Хелена… Анна…

Он очнулся. Смерть Робби не была его выбором. Последние мгновения его жизни оказались холодными и одинокими, наполненными борьбой за жизнь, которая не была прожита.

Утонуть в холодной воде, равнодушной и темной…

Он не хотел умирать долго, страдая от боли, как его мать. Так, как, возможно, предстоит Хелене. Он не мог исполосовать себя ножом, как Анна. Вот утонуть — он мог!

Надо только преодолеть свой страх.

Он наклонился к воде, зачерпнул в ладони и умылся, чувствуя кожей ее соленость и маслянистость. Но так было лучше, чем со слезами. Он не хотел сводить счеты с жизнью со слезами на щеках. Он засунул бутылку под мышку, не замечая, как из нее выливается виски и тут же поглощается песком, и достал из кармана фотографии. Робби. Робби и Алан около снеговика. Он порвал снимок на мелкие кусочки и подбросил их вверх. Они закружились над головой, нашептывая что-то как маленькие демоны. Он отступил назад, потом шагнул вперед, повторяя движение набегавших волн. Он кружился словно в вальсе, а на песке оставались маленькие белые барашки волн.

Затем он замер.

И медленно, но уверенно шагнул в воду. Самый долгий путь начинается с первого шага. Это было верно и для самого главного пути. Последнего. Его опять разобрал смех. Первые минуты жизни были самыми опасными, наверняка и с последними тоже не все гладко.

Он упал на колени, но в сумрачном свете уловил краем глаза какое-то движение на пляже. Может, птица — что-то белое на гребне волны. Оно двигалось в темноте ночи тихо и неотвратимо. Оно плыло, не касаясь песка и не сбиваясь с выбранного курса. Вглядываясь в темноту, он почувствовал, как легкий бриз шевелит его волосы, мягкими поцелуями дотрагиваясь до лица. Он опустил руки. Стало ужасно холодно, и он весь покрылся мурашками. Он погрузил голову в воду и почувствовал страх, когда над ним сомкнулась водная гладь. Но озноб прошел, и вода оказалась даже теплой и приятной.

Затем было что-то совсем теплое. Теплые пальцы теребили его волосы, ноздри наполнились запахом моря, перед глазами мелькнули светлые пряди, и ему показалось, что к его губам прикасаются другие — мягкие и нежные, которые шептали слова любви, терявшиеся в шуме прибоя.

«Этим поцелуем я разбужу тебя».

— Какого черта ты здесь делаешь?

Андерсон сидел в кухне на стуле.

— Я здесь уже очень давно, — ответил он. — На твою жену напали несколько часов назад, если ты помнишь. На Хелену. На твою жену! Я решил, что в доме должен кто-то остаться. В отличие от пьяного болвана, который угнал мою машину.

— А она…

— С ней все в порядке. Так говорят в больнице. Она спит. Думаю, тебе надо оставить ее в покое, по крайней мере пока ты не приведешь себя в порядок. После обеда она собирается в галерею. Разубеждать ее бесполезно. — Андерсон повернулся спиной, проверил, есть ли в чайнике вода, и включил его. — Тебе надо выпить кофе. — Он прислонился к шкафу, будто у себя дома, и спросил, скрестив руки на груди: — Так где ты был? Ты весь мокрый.

— Все уже почти высохло. У тебя в машине отличная печка, можешь мне поверить. А вот сиденье водителя — мокрое. — Чайник закипел и выключился. Андерсон начал открывать дверцы шкафов в поисках кружек, а Макалпин уселся на стол.

— Я думал.

— Думал? А больше похоже на то, что пил! Алан, соберись! Я видел мертвецов, в которых было больше жизни, чем сейчас в тебе. Что происходит? Где ты был все утро?

— Я зашел в магазин… купил бутылку…

— А эту допил дома.

Макалпин поднес ладони к лицу и начал тереть глаза, стараясь припомнить.

— Господи! После… после того как…

— После нападения на Хелену ты ездил в больницу, потом вернулся домой, выпил полбутылки виски, проскользнул мимо Костелло и умыкнул мою машину. Я хочу знать, что произошло потом, — потребовал Андерсон.

— Я поехал по Эр-роуд… Мне нужен был морской воздух, надо было подумать, и это — правда. Наверное, бутылку прихватил с собой.

— Подумать? О чем именно?

— О Робби, матери, Анне…

— Какой Анне?

— Просто Анне. Которая умерла. Которая похоронена на кладбище «Уэстерн», и ее могила заброшена.

— Анне, которой плеснули кислотой в лицо? Той Анне?

Макалпин отрешенно кивнул.

— Хелена… Я сейчас поеду к ней в больницу. Могу отвезти ее в галерею, если она этого хочет. Там я могу за ней присмотреть, — сказал он, тщетно пытаясь засунуть бумаги в портмоне. На стол упала фотография Хелены. Он взял ее и стал внимательно разглядывать. — Вопрос в том, что таким женщинам, как моя жена, — все нипочем. Все! Они просто встают, отряхиваются и продолжают жить. Они могут кастрировать одним своим дыханием. Ты это и сам знаешь не хуже меня, разве нет?

— Верно, я это знаю. И поэтому я завидую, что ты женат на такой женщине, как Хелена. — Андерсон сел напротив Макалпина и наклонился к нему, опираясь на локти. — Послушай, Алан, тот, кто напал на Хелену…

Взгляд затуманенных глаз Макалпина сделался жестким.

— Конечно. Кристофер Робин?

— Подумай! — Андерсон был настойчив. — Он убивает женщин, которых считает безнравственными. Полагаю, что к ним он отнес и Хелену. Вчерашняя заметка в «Газетт» каким-то образом спровоцировала его, вот и все. — Андерсон поднялся и налил себе кофе. — А Баттен наверняка спросит — почему именно ты? Почему — она? Мы все считаем, что жертвы так или иначе связаны с самим Кристофером Робином. Хелена тоже? Ее жизнь будет разложена по полочкам, а если следствие возглавит старший инспектор Куинн, то она начнет с тебя. Тебя кто-нибудь видел выходящим из магазина? Господи, ты вообще-то помнишь, во сколько там был?

— Что ты хочешь этим сказать? — Боль в темных глазах уступила место ярости. — Что я пытался убить Хелену? Свою собственную жену? И заодно повесить на меня остальные убийства?

— У тебя нет алиби на то время, когда они были совершены, — не унимался Андерсон. — Никакого надежного алиби. Если дело дойдет до суда, я не хочу оставлять никаких лазеек, которыми сможет воспользоваться какой-нибудь словоблуд. Хелена — твоя жена. Если бы ты не был старшим инспектором, то стал бы первым подозреваемым. Ты сам это знаешь. У тебя есть какие-нибудь свидетели?

Макалпин подумал о бродяге под мокрым одеялом. Сомнительный свидетель.

— Нет, тебе не повезло. Дело раскрыто. Потому что меня никто не видел. За исключением моего ангела-хранителя.

Андерсон впервые улыбнулся:

— Ты не имеешь права возвращаться домой как ни в чем не бывало. Посмотри, на кого ты похож. Значит, ангел-хранитель? В это я верю.

Инспектор Андерсон допивал кофе из стаканчика у входа в участок «Патрикхилл». Он плотно заправился в университетском кафе, но из-за постоянного недосыпа мозг требовал кофеина. Машина Костелло въехала на парковку, и, дождавшись, когда она закончит манипуляции с ключами и подойдет, он взял ее за локоть.