Чтение онлайн

Шестокрылы долгое время были известны как летающие лемуры, вызывая понятную критику: они не только не летают, но и не являются лемурами. Последние данные свидетельствуют, что они ближе к лемурам, чем представляли себе даже ответственные за неправильное употребление этого термина. И, хотя у них нет летательного механизма, как у летучих мышей или птиц, они – искусные планеристы. Два вида, кагуан или филиппинский шестокрыл (Cynocephalus volans) и C. variegatus, малайский шестокрыл, объединены в собственный отряд, Dermoptera. Это означает «кожаные крылья». Как у белок-летяг Америки и Евразии, у более отдаленно связанной с ними африканской чешуйчатохвостой летающей белки и у сумчатых планеристов Австралии и Новой Гвинеи шестокрылов есть одна большая складка кожи, патагий, которая работает почти как управляемый парашют. В отличие от патагия других планеристов, у шестокрыла он охватывает не только конечности, но и хвост и простирается до кончиков пальцев задних и передних лап. Шестокрыл также имеет размах «крыльев» 70 сантиметров, больше, чем у любого из других планеристов. Шестокрыл может планировать более 70 метров через лес, ночью, на отдаленное дерево с небольшой потерей высоты.

Факт, что патагий простирается до кончиков пальцев задних и передних лап, предполагает, что шестокрылы более тесно связаны с планирующим образом жизни, чем другие относящиеся к млекопитающим планеристы. И действительно, они выглядят на земле довольно абсурдно. Но они с лихвой восполняют это в воздухе, где их огромный парашют дает им возможность пролетать большие участки леса на большой скорости. Это требует хорошего стереоскопического зрения для того, чтобы пилотировать ночью точно на выбранное дерево, избегая фатальных столкновений, и затем выполняя точное приземление. И действительно, у них большие стереоскопические глаза, замечательные для ночного видения.

Шестокрылы и тупайи обладают необычными репродуктивными системами, но совершенно разными. Шестокрылы напоминают сумчатых, у которых молодняк рождается рано в эмбриональном развитии. Не имея сумки, мать приспособила патагий. Хвостовая область патагия сворачивается вперед, формируя импровизированную сумку, в которой (обычно один) сидит детеныш. Мать часто висит вверх тормашками на ветках, как ленивец, и патагий тогда выглядит и осязается малышом как гамак.

Быть детенышем шестокрыла, выглядывая из-за края теплого, пушистого гамака, кажется привлекательным. Детеныш тупайи, с другой стороны, получает, возможно, меньше материнской заботы, чем любой другой детеныш млекопитающего. У матери тупайи, по крайней мере, у нескольких видов, есть два гнезда: то, в котором живет она сама, и другое, в котором помещены младенцы. Она посещает их только чтобы накормить, и то в течение насколько возможно более короткого времени, от пяти до десяти минут. И это она делает только однажды через каждые 48 часов. Тем временем в отсутствие матери для сохранения тепла, которое любой другой детеныш млекопитающего может получить, маленькие тупайи должны согреваться от пищи. Для этих целей молоко матери исключительно ценно.

Сходство тупайи и шестокрыла друг с другом и с остальными млекопитающими – предмет дискуссий и неопределенности. Этот факт содержит предостережение, и в этом – урок «Рассказа Шестокрыла».

Шестокрыл мог бы поведать рассказ о ночном планировании через леса Юго-Восточной Азии. Но в целях нашего путешествия у него есть более приземленный рассказ, мораль которого – предупреждение. Это предупреждение о том, что наша, несомненно, опрятная история о копредках, пунктах свиданий и последовательности, в которой путешественники присоединяются к нам, является серьезным поводом для разногласий и исправлений на основании новых исследований. Диаграмма филогенеза на Свидании 9 демонстрирует одно поддерживаемое в последнее время мнение. Согласно этому мнению, с которым я здесь временно соглашусь, мы, путешественники-приматы приветствуем на Свидании 9 уже объединенную группу, состоящую из шестокрылов и тупай. Несколько лет назад шестокрылы не вписались бы в этот пейзаж. В ортодоксальной таксономии было бы объединение только одних тупай и приматов на этом свидании: шестокрылы присоединились бы к нам позже в будущем, и даже не в самом ближайшем.

Нет никакой гарантии, что наши существующие представления останутся неизменными. Новые факты могут возродить наше прежнее мнение или привести к совершенно иному. Некоторые исследователи даже думают, что шестокрылы ближе к приматам, чем тупайи. Если они правы, то шестокрылы присоединяются к нам, приматам, на Свидании 9. Мы должны были бы ожидать тупай на Свидании 10, и нумерация копредков с тех пор должна быть увеличена на один. Но это мнение я не разделяю. Сомнение и неуверенность могут показаться довольно неудовлетворительными в качестве морали для рассказа, но это – важное предупреждение, которое должно быть принято во внимание перед нашим путешествием дальше в прошлое. Предупреждение будет относиться ко многим другим свиданиям.

Я, возможно, указал на свою неуверенность наличием разделений на несколько направлений («политомия»: см. «Рассказ Гиббона») в моих филогенетических деревьях. Это объяснение признано некоторыми авторами, особенно Колином Таджем (Colin Tudge) в его кратком мастерском филогенетическом обзоре всей жизни на земле «Разнообразие жизни». Но наличие политомии на некоторых ветвях рискует вселить ложную веру в другие. Революция в классификации млекопитающих, вовлекающая лавразиотериев и афротериев (Свидание 11 - 13), случилась уже после того, как книга Таджа была издана в 2000 году, и таким образом некоторые места в его классификации, которые он считал твердыми, были затем изменены. Если он выпустит новую редакцию, они, конечно, будут радикально переделаны. Весьма возможно, что то же самое случится с этой книгой, и не только лишь в отношении тупайи и шестокрыла. Положение долгопятов (Свидание 7) и группировки миног с миксинами (Свидание 22) ненадежно. Близость афротериев (Свидание 13) и целакантов (Свидание 19) снова же немного ненадежна. Порядок наших свиданий с книдариями и гребневиками (Свидание 28 и 29) мог быть обратным.

Другие свидания, такие как наше с орангутаном, почти бесспорны, насколько это возможно, и еще многие относятся к этой благополучной категории. Есть также некоторые промежуточные случаи. Так, вместо того, чтобы предполагать (что близко к субъективному мнению), какие группы заслуживают твердо установленных деревьев, а какие нет, я занял свою более или менее неуверенную позицию в 2004 году, объясняя сомнения в тексте при любой возможности (кроме единственного свидания 37, где порядок настолько ненадежен, что даже эксперты не желают рисковать, выдвигая предположения). Боюсь, что через определенное время некоторые (но, я надеюсь, относительно немногие) из моих пунктов свиданий и их филогенезы окажутся неправильными в свете новых фактов (Неправильное цитирование креационистов таит опасность: креационисты, пожалуйста, не цитируйте это как свидетельство, что «эволюционисты не могут ни о чем договориться» в том смысле, что целая крупная основополагающая теория может быть, поэтому, отброшена. С небольшой оговоркой, что это дерево фактически будет представлять собой консенсус среди большинства генных деревьев, как объясняется в заключительных абзацах «Рассказа Гиббона».).

Более ранние системы таксономии, которые не были привязаны к эволюционным стандартам, могли бы быть спорными, также как бывают спорными вкусы или суждения. Таксономист мог бы утверждать, что по причинам удобства в показе музейных экземпляров тупайи должны быть сгруппированы с землеройками, а шестокрылы – с белками-летягами. В таких взглядах нет абсолютно никакого правильного решения. Филетическая таксономия, принятая в этой книге, не такая. Есть правильное дерево жизни, но мы еще не знаем, каково оно. Все еще есть место для человеческих мнений, но эти мнения, в конечном счете, окажутся бесспорной правдой. И только потому, что мы еще не учли достаточно многие детали, особенно молекулярные детали, мы все еще не уверены, какова эта правда. Правда действительно остается невыясненной там, где мы ожидаем, что она будет обнаружена. То же самое не может быть сказано относительно мнений о вкусах или удобстве музейной экспозиции. 

 Свидание 10 происходит на 75-м миллионе лет в нашей поездке. Именно здесь к нашим путешественникам присоединяется – скорее сокрушает, заполоняет обилием, стремительным бегом, грызением, трепетанием усов – нашествие грызунов. Вдобавок в этом пункте мы также приветствуем кроликов, включая очень похожих на них зайцев, американских зайцев и намного более отдаленных пищух. Кролики были когда-то классифицированы как грызуны, потому что они также имеют сильно торчащие передние резцы – действительно, в этом они переигрывают грызунов, имея дополнительную пару. Затем они были отделены от грызунов и помещены в свой собственный отряд зайцеобразных, Lagomorpha, в противоположность грызунам, Rodentia. Но современные авторы группируют зайцеобразных с грызунами в «когорте», называемой грызунообразные, Glires. С точки зрения этой книги зайцеобразные путешественники и путешественники-грызуны объединились друг с другом, «прежде чем» всей компанией присоединиться к нашему странствию. Копредок 10 является нашим прародителем в приблизительно 15-миллионном поколении. Это – последний предок, которого мы разделяем с мышью, но мышь связана с ним очень большим числом поколений из-за короткого времени жизни.

Грызуны – одна из великих историй успеха млекопитающих. Более 40 процентов всех видов млекопитающих – грызуны, и считается, что в мире особей грызунов больше, чем всех других млекопитающих вместе взятых. Крысы и мыши были скрытыми бенефициариями нашей аграрной революции, и они путешествовали с нами через моря во все уголки мира. Они разоряют наши зернохранилища и разрушают наше здоровье. Крысы со своим грузом блох несли ответственность за Черную смерть и Большую Чуму (вспышки бубонной чумы), они распространяли сыпной тиф и были виновниками большего числа смертельных случаев среди людей во втором тысячелетии, чем все войны и революции вместе взятые. Даже когда четыре всадника будут повергнуты апокалипсисом, останутся крысы, которые обглодают их останки, крысы, которые будут кишеть как лемминги на руинах цивилизации. И, между прочим, лемминги являются грызунами, также как и северные полевки, которые по не совсем ясным причинам накапливают свои популяции, массово размножаясь до так называемых «годов лемминга», и затем предаются безумной – хотя и не бессмысленно убийственной, как ложно предполагается – массовой миграции.

Грызуны грызут машины. Спереди у них есть пара очень заметных резцов, постоянно растущих, чтобы компенсировать серьезный износ. Жевательные мышцы у грызунов развиты особенно хорошо. У них нет глазных зубов и большой промежуток или диастема, которая отделяет резцы от задних зубов, улучшает эффективность их грызения. Грызуны могут прогрызть себе дорогу почти через что угодно. Бобры валят солидные деревья, перегрызая их стволы. Крысы-землекопы живут всецело под землей, прокладывая туннели не передними лапами, как кроты, а просто своими зубами (За исключением одного из 15 видов, они прогрызают себе дорогу в земле. Экстремальные троглодиты среди слепышей, голые землекопы для массового производства нор образуют вереницы, расположившись один за другим, отбрасывая назад ногами по цепочке почву, подточенную зарывающимся в землю ведущим рабочим. Я использую слово «рабочий» намеренно, поскольку голые землекопы также замечательны тем, что близко схожи с социальными насекомыми, представленными в мире млекопитающих. Они даже немного похожи на очень больших термитов — необычайно уродливых по нашим стандартам, но, поскольку сами они являются слепыми, это их, по-видимому, не волнует.). Различные виды грызунов проникли в мировые пустыни (гребнепалые крысы, песчанки), высокие горы (сурки, шиншиллы), лесные кроны (белки, включая белок-летяг), реки (водные полевки, бобры, водосвинки), тропический подлесок (агути), саванны (мара, долгоноги), и арктическую тундру (лемминги).