Чтение онлайн

Он часто заявлял, что не обладает дедуктивными способностями Шерлока Холмса, тем не менее ему не раз приходилось иметь дело с реальными преступлениями. Если случай интересовал его, он с готовностью использовал все свои способности и влияние, чтобы помочь пострадавшим. Подобно Холмсу, он обладал великолепной памятью и энциклопедическими сведениями о всевозможных преступлениях. Однажды, читая сообщение о гибели в купальне юной невесты, он вспомнил о подозрительно сходном случае утопления, произошедшем несколько ранее. Он связался со Скотленд-Ярдом и помог напасть на след серийного убийцы, которого стали называть "Синей бородой из купальни". В собственной округе Конан Дойлу как-то довелось применить свои таланты для защиты соседского колли по кличке Рой, обвиненного в убийстве овцы. Писателю удалось доказать, что "подзащитному", который был болен и дряхл, не хватило бы физических сил совершить что-либо подобное. Магистрат закрыл дело, и Роя выпустили из-под замка.

Обвинение против тридцатилетнего Джорджа Идалджи было не в пример серьезнее. В то время он служил стряпчим и жил с родителями в Грейт-Уэрли, неподалеку от Бирмингема. Его отец, преподобный Шарипурджи Идалджи, выходец из семьи индийских парсов, принял англиканство и женился на англичанке. Из его троих детей Джордж был старшим. Индиец-священник в тогдашнем Бирмингеме привлекал к себе всеобщее внимание, членов семьи часто оскорбляли: встречали расистскими выкриками, придумывали издевательские розыгрыши, подбрасывали во двор мусор.

По свидетельству всех знавших его, Джордж Идалджи был хрупким, беспокойным молодым человеком с большими глазами навыкате, придававшими ему сходство с гипнотизером — из тех, что заполняют паузы в концертах. Он блестяще окончил юридический колледж и в двадцать пять лет опубликовал серьезную книгу по железнодорожному праву. Тем не менее друзей у него было мало: для Уэрли — края шахтеров и фермеров — он был фигурой экзотической.

Десять с лишним лет назад семью Идалджи стали забрасывать письмами угрожающего содержания. Начальник полиции капитан Энсон счел эти письма проделкой шестнадцатилетнего Джорджа, который в то время учился в средней школе. Преподобный Идалджи категорически отверг это обвинение, напомнив, что сын сидел за партой на виду у всех своих соучеников как раз в то время, когда было подброшено большинство писем. Тем не менее капитан Энсон пребывал в твердой уверенности, что виновник происшествия — Джордж и ему не повредит посидеть немного за решеткой. Спустя некоторое время поток писем иссяк.

В 1903 году в деревне произошел ряд убийств лошадей и другого домашнего скота. За шесть месяцев было найдено шестнадцать животных с длинными ножевыми разрезами на брюхе — не слишком глубокими, но достаточными, чтобы, без повреждения внутренних органов, вызвать обильное кровотечение — жертвы погибали от потери крови. В полицию стали поступать анонимные письма с сообщениями, что в округе орудует кровожадная банда, куда входит "законник Идалджи". Несмотря на то, что в качестве предполагаемых ее членов назывались разные имена, Энсон сосредоточил все свое внимание на Джордже, который работал теперь в Бирмингеме, но по-прежнему жил с родителями. Полиция разработала следующую версию: Джордж — не только помешанный, истребляющий животных, но еще и автор саморазоблачительных писем. Вопрос о том, какими могут быть мотивы подобного поведения, даже не ставился.

Когда неподалеку от дома Идалджи нашли в поле зарезанного жеребенка, Джорджа сразу арестовали. При обыске в доме были обнаружены четыре испачканных кровью бритвы, пара испачканных грязью сапог, а также тряпка с подозрительными пятнами и налипшими конскими волосами. Преподобный Идалджи клялся, что в ночь, когда было убито несчастное животное, сын спал с ним в одной комнате, но полиция не сочла это надежным алиби. Следствие продолжалось, хотя на пресловутых бритвах оказалась не кровь, а ржавчина и грязь на сапогах Джорджа происходила из другой местности. Полицейское расследование основывалось на свидетельстве графолога по имени Томас Гаррин, который подтвердил, что Джордж Идалджи — автор инкриминируемых ему писем. На деле Гаррин уже помог засадить за решетку невинного человека, но это стало известно лишь год спустя. Между тем Идалджи получил немалый срок: семь лет каторжных работ.

К тому времени дело привлекло к себе внимание, и в министерство внутренних дел поступила петиция, подписанная десятью тысячами человек. Спустя три года вмешательство общественности дало результат: в октябре 1906 года Идалджи выпустили на свободу, однако без объяснений и оправдания — его имя оставалось запятнанным. Поскольку приговор не был отменен, он не вправе был работать юристом, не мог получить компенсацию и стал простым клерком. Но опубликовал отчет о своем деле.

Как раз тогда вся эта история и привлекла внимание Конан Дойла. "Я ощутил, что присутствую при ужасной трагедии, — писал он, — и обязан сделать все возможное, чтобы восстановить справедливость". Ознакомившись со следственными материалами и посетив место преступления, писатель договорился о встрече с Идалджи. "Я несколько опоздал из-за дел; поджидая меня, он читал газету, — рассказывает Конан Дойл. — Он держал ее очень близко к глазам и немного боком, что свидетельствовало не только о большой близорукости, но и об астигматизме. Мысль о том, что такой человек может ночью рыскать по полям и резать лошадей, скрываясь от преследующей его полиции, покажется смехотворной любому, кто знает, каким видится мир человеку с близорукостью в восемь диоптрий".

Конан Дойл понимал, что зрение Идалджи нельзя полностью скорректировать с помощью очков — тот вряд ли способен был разглядеть животное в темном поле, не говоря уж о нанесении удара ножом, требующего немалой точности. По иронии судьбы, диагноз Дойла был принят безоговорочно благодаря оставленной им некогда карьере окулиста.

Убежденный в невиновности Идалджи, Конан Дойл собрал доказательства в его пользу. Были приглашены для консультации новые графологи, опровергшие предыдущее заключение и признавшие, что письма написаны не его почерком. Пятна на его одежде, которые и ранее не были освидетельствованы как кровяные, были отвергнуты в качестве доказательства. Конан Дойл по этому поводу написал: "Даже самый умелый на свете хирург не мог бы темной ночью взрезать бритвой брюхо лошади и отделаться при этом двумя пятнышками крови размером с трехпенсовик на платье. Это совершенно немыслимо". На одежде были также обнаружены конские волосы, но это тоже мало о чем говорило: пиджак Идалджи был доставлен в полицейскую лабораторию в мешке, где лежал лоскут конской шкуры.

К тому времени делом Идалджи уже занимались многие, но имя Конан Дойла придало событиям еще большую огласку. Как писали в ряде газет, это было все равно как если бы сам Шерлок Холмс встал на защиту Идалджи. На что Дойл возразил: "Существует большая разница между фактом и литературой. Я постарался сначала выяснить факты, а уж потом делать выводы". И в самом деле, действия Конан Дойла больше напоминали поведение Майкрофта Холмса-старшего, не столь энергичного брата Шерлока. Факты уже были собраны другими, и Конан Дойл употребил свой талант рассказчика на то, чтобы сложить из них убедительную и, по-видимому, неопровержимую версию. Начал он с того, что писал и рассылал по газетам письма, а затем в январе 1907 года опубликовал брошюру в восемнадцать тысяч слов под названием "История, случившаяся с мистером Джорджем Идалджи". "Я изучил очень много документов, — написал он, — и проанализировал ряд истинных и вымышленных доказательств. И при этом держал открытыми глаза и уши. Могу, не колеблясь, сказать, что, сколько ни трудился, не нашел данных, которые бы указывали, чтобы не сказать доказывали, что Джордж Идалджи имел какое-то отношение, прямое или косвенное, к этим злодеяниям или анонимным письмам".

Подозрения Конан Дойла пали на двух братьев Шарп, Ройдена и Уоллеса [49] , которые издавна враждовали с семейством Идалджи. Указания были лишь косвенные, но у Ройдена был определенный "перевес": было известно, что в прошлом он подделывал письма, работал подручным у мясника и как-то раз исполосовал ножом обивку в железнодорожном вагоне. Джорджа Идалджи он знал со школьной скамьи и, возможно, еще с детских лет питал к нему вражду, но впоследствии был из школы исключен. Те десять месяцев, что он служил в море на скотовозе, совпали со временем, когда преследования семейства Идалджи затихли. Конан Дойл с таким азартом разрабатывал эту версию расследования, что к нему тоже стали поступать письма с угрозами. Для возбуждения дела улик не хватало, однако, как горячо настаивал Конан Дойл, против Шарпов их было гораздо больше, чем против Идалджи.

Конан Дойл считал, что вся эта история — позорное пятно на британском правосудии. "Я и теперь, после стольких лет, не могу спокойно думать о том, как велось это дело", — писал Конан Дойл в автобиографии. Его огорчало, что он не смог добиться более основательных результатов, но ему самому эта работа принесла большую пользу. Негодование, которое вызвало в нем дело Идалджи, развеяло апатию, охватившую его после смерти первой жены, и направило горе и уныние в конструктивное русло. Еще несколько месяцев Дойл продолжал в одиночку добиваться реабилитации Идалджи, но в конце концов ощутил, что готов вернуться к нормальному образу жизни.

18 сентября 1907 года Конан Дойл в узком семейном кругу сочетался браком с Джин Лекки в церкви Святой Маргариты в Вестминстере. Службу венчания провел его зять — преподобный Сирил Эйнджел, шафером был брат Иннес. После свадебного путешествия по Средиземному морю у молодоженов началась новая жизнь. И Джин хотела начать все заново, поэтому было решено, что семья уедет из Хайндхеда. Конан Дойл купил новый дом, называвшийся Уиндлшемом, на окраине суссекского городка Кроуборо, у самого Эшдаунского леса. В Уиндлшеме Конан Дойл прожил всю оставшуюся жизнь, с годами добавил пристройки к основному зданию. А поскольку отсюда до Лондона было не так уж близко, он снял для профессиональных и светских нужд квартиру в столице близ вокзала Виктория. Он снова упивался жизнью молодожена, как выразился бы доктор Ватсон. Его литературная производительность в первые годы жизни в Уиндлшеме сильно упала, он решил писать только тогда, когда накатывает вдохновение. И потом — отвлекали садоводческие обязанности, которые он делил с Джин, не говоря уж о гольфе и других спортивных занятиях.