Чтение онлайн

Окинув еще раз критическим взглядом проект, он внёс некоторые поправки, заменив окно в гостевой комнате на витраж в русском стиле.

С поющим сердцем Andr'e возвращался в Лурд. Он чувствовал в себе какие-то новые силы и желания, ему казалось, выражаясь языком архитектуры, что он нашёл «clef de voute» своей жизни. Его уже перестало удивлять, что Катя, совсем того не желая, вошла стремительно в его жизнь и воображение. Он хотел увидеться с ней как можно быстрее, но до встречи было еще далеко, и он сгорал от нетерпения, сердясь на время. В монастыре он убедился, что время идет медленно, когда за ним следишь. Видимо, оно чувствует слежку.

Andr'e вышел на привокзальную площадь Лурда и был ошеломлён многочисленной пёстрой толпой цыган. Увидев большой плакат: «Association national des gens du voyage», он понял, что сегодня «тематическая» процессия в Лурде, и восемь тысяч цыган со всей Европы собрались здесь. Впервые он увидел в Лурде такое буйство цвето-одежды и украшений, которые так отличались от монотонно-сдержанной «униформы» обычных паломников. Он с удовольствием влился в разноязычный поток и вдруг смутился серостью своего костюма, коричневостью чемодана и чернотой туфель. Он был одиноким вороном среди ярких экзотических птиц.

Наверное, и душа моя потускнела, приспособилась к моему грустному костюму, – промелькнуло у Andr'e в голове, – а вот у Кати – горит! Вдруг ему захотелось запеть во весь голос: «Гори, гори, моя душа!», но врожденное чувство меры не позволило этого сделать. Шедшие рядом мужчины в своих вольных, открытых ветру сорочках напомнили Ромена Гари, любившего носить шелковые рубашки распахнутыми на его мужественной волосатой груди героя.

– Почему юные, красивые, умные женщины так добивались и обожали Ромена Гари, ведь он никогда не становился другом женщины, если мог стать любовником, – в чём секрет? – спросил он Катю. На что нравственная Катя ответила неожиданно, что это вина западных женщин, которые принимали его за любовника, а он был просто… мечтателем и мечтал о единственной женщине, которую так никогда и не встретил. А потом жёстко, как ему показалось, объяснила: «Ты что, не понимаешь, что невозможно было сопротивляться его притягательной мужественности». Эта фраза вызвала у Andr'e воспоминания о «вакцинации», которую проделал отец, повторяя, что ревность – это остроумнейшая страсть и в то же время страшнейшая глупость. Но Andr'e сейчас беспокоило нелепое положение, в которое он сам себя поставил, выдавая или играя роль другого человека. Он гнал возникающую время от времени естественную потребность в правде, потому что боялся разрушить тонкое, хрупкое, необъяснимое что-то, не имеющее пока названия…

– Нет, надо идти до конца, думал Andr'e, как её любимый писатель, который так и не раскрыл своей тайны. Только через шесть месяцев после смерти весь мир изумился, узнав, что Рожен Гари – это Эмиль Ажар, последний шедевр великого мистификатора.

Andr'e попытался выбраться из весёлой компании, но цыганки не отпускали его.

– Я попал сюда совершенно случайно, – объяснил им Andr'e.

– Жизнь и состоит из неслучайных случайностей, – ответила ему седовласая «красавица». Её зубы от кариеса, казалось, пали смертью храбрых, поэтому улыбка была младенчески беззубой, но характер был зубастым. Она властно взяла его руку, взглянула на ладонь, провела по ней пальцем, но ничего не сказала.

– Что же ты увидела? – ради приличия спросил Andr'e.

– Ничего. Очки забыла.

Все рассмеялись, и он понял, что она хитрит и что-то скрывает. Ведь вольный народ очков не носит. Вы когда-нибудь видели цыганку в очках? Он пристально посмотрел ей в глаза и, махнув рукой на прощание, зашагал к монастырским воротам. Она не удержалась и крикнула вслед:

– Ждёт тебя дом вечности!

Andr'e обернулся и, улыбнувшись, ответил:

– Ты молодчина, догадалась, что я архитектор «вечных домов», имея в виду монастыри. Но он не знал и даже не догадывался, что «дом вечности» – это совсем другое.

Войдя в монастырский двор, он успел ещё проститься с заходящим солнцем и, поставив чемодан, стал медленно ходить в ожидании звёзд…

После пробежки в Люксембургском саду, где сегодня так хулиганил ветер, Катя с удовольствием нырнула в душ под теплые тугие струи воды.

Как хорошо, подумала она, что сегодня отменили конференцию, будет время написать Андрюше:

«…Невоспитанный ветер небрежно швыряется разноцветными письмами – листьями, так искусно расписанными осенью. Я ищу в этих письмах твоё…»

Катино удовольствие – каждый вечер читать весточки от Андрея. Она погружалась в удивительный мир «забитых» (он всегда писал вместо «ы» – «и») слов, которые он выучил еще в лицее. Но самое смешное – это его ошибки, которые нарочно не придумаешь, и Катя веселилась вовсю, читая: «Вчера к чаю мне выдали калаш (калач), такой жестокий (жёсткий), что я удавился (удивился) и отдал придворным (детям, играющим во дворе). Ты знаешь, я падаль (падал), но благо дать, не развился (не разбился). Merci».

Катя тут же строчила ответ – шутку: «Эй, латинист! Мне не нравится слово "merci", ты же знаешь, что оно в переводе с латинского означает "зарплата", цена или вознаграждение. В твоем монастыре лучше употреблять "спасибо", как ты догадываешься, это "Спаси Бог". Хотя есть русская пословица, которая гласит: "В чужой монастырь со своим уставом не ходят"».

На серьёзные темы Andr'e писал по-французски, стиль его письма менялся, и Кате казалось, что это совсем другой человек, какой-то правильный, строгий, академический «…ты ведь не знаешь, Катя, по юности лет, что долгое время замалчивался тот факт, что Франция принимала участие в геноциде евреев. Ромен Гари первым заговорил об этом в своих произведениях. Это первый автор во французской литературе, описавший истребление евреев, оплакавший жертвы Варшавского гетто. Он старался скрыть свою экстремальную чувствительность, хрупкость и глубокую душевную доброту, но при посещении Варшавского гетто упал в обморок. Потом у него спросили:

– Вы, наверное, потеряли кого-то в этом гетто?

– Да.

– Кого же?

– Всех.

– …Тебе не нравится чёрный юмор Гари? Катенька, – это стиль, ниспровергающий, разрушительный, сильный. Почему смех Гари приобретает горький вкус? Иллюзионист счастья теряет иллюзии, поэтому этот горький вкус разочарования в человечестве…

Катя-Катёнок, расскажи-ка мне о Вертинском, которого так чтила мама Романа Кацева. Я уже знаю, что Александр Николаевич родился в 1889 году и умер в 1957, прожив четверть века в эмиграции. Но его творчество… я не понимаю, что это такое, почему такое за душу берёт?

Катерина задумалась. Вертинский – последний голос Серебряного века, певший в Советском Союзе песни знаменитых эмигрантов под собственной фамилией, избегнув таким образом цензуры. Как рассказать о нём, ведь надо слушать его песни, видеть его руки, прочувствовать его ностальгию. Как объяснить это разумному архитектору, видящему мир только в трёх измерениях?

Вдруг Катя вскочила со стула и бросилась к книжным полкам, где царил идеальный порядок. Искать ничего не надо, Катя открыла нужную папку и достала письмо, написанное рукой самого Александра Вертинского 14 марта 1936 года.

Как же оказалось это Шанхайское письмо в Париже у Кати? А началась эта история с Катиного знакомства с Лариссой Андерсен. Ларисса – «морская птица» или «чайка», так переводится с греческого это имя, которое носила очаровательная фессалийская нимфа, любившая искусство, музыку, поэзию. До сих пор сохранилась древняя греческая монета, на реверсе которой изображена прекрасная нимфа Ларисса. Удивительно то, что лицо Лариссы Андерсен, известной поэтессы восточной ветви русской эмиграции в Китае поразительно напоминнает лицо древнегреческой нимфы. Андерсен была необыкновенно красива: правильный овал лица, огромные синие глаза в веере чёрных ресниц, тёмные локоны, грациозная фигура нимфы. Естесственно, что вокруг неё создавалась атмосфера восхищения и влюблённости. Александр Вертинский, волею эмигрантской судьбы оказавшийся в Шанхае, в 1936 году писал ей: