Чтение онлайн

Кто умеет хорошо плавать (а что еще делать на курорте?), у того есть стиль. Я никогда не любил бесплодных барахтаний, взбрыков, вздрогов и прочей щенячьей возни. Через пять минут ее глаза помутились; через десять она стала стонать. Я дал ей короткий отдых - и бурно довел ее до конца. (Прошу прощения у соседей. На мой взгляд, однако, администрация отеля сама должна брать на себя ответственность за весь этот гам). Когда, полчаса спустя, я поставил Лили раком, она заботливо спрятала рот в подушку-карамель. Раковая шейка (конфеты детства) была хороша... Боюсь, я первый в ее жизни посягнул на ее зад. Не удивительно; американцы вообще пуритане. Во время коротких перерывов я узнавал жалкие подробности ее жизни (теперь уже их не помню). Об одной из них, впрочем, я сказал, не обинуясь, что это - "коровье дерьмо" (идиома). Речь шла, кажется, о смерти - не то ее, не то ее матери. Она сделала вид, что обиделась. Трудно сказать, сколько именно раз она кончила в эту ночь.

Те, кто знает американские отели, должно быть, помнят удобство теневых штор и студеную мощь кондиционеров. К утру я продрог до костей и, взглянув вверх, увидел полоску света, тишком пробившегося к нам из окна. Лили сжимала меня в объятьях, что было кстати, она вся горела и твердила, что любит меня. Не хотела брать денег. Умоляла найти ее или дать ей мой телефон. Ее кудряшки опять растрепались - внизу и на голове. Я сказал, что хочу спать. Одел ее (так и забыв навек под матрацем ее трусы), сунул деньги ей в руки и выставил за дверь. Сквозь сон, мне кажется, я слыхал ее всхлипы. Но возможно, что это был сон.

Повторяю, я не люблю тайн. Вс°, что я сделал, я сделал нарочно (и очень устал). Но, надо думать, все-таки изменил - в ту или другую сторону, не важно - ее взгляд на ее жизнь. Больше этого никто никому ничего не может дать. Что до меня, то я равнодушен к ней - при всей дивной неге ее тела, которой не отрицаю. Я вовсе не уважаю ее. Мне не нужна подружка-проститутка. И мне все равно, что с ней будет дальше. Это касается всех их, таких, как она. У меня на родине их более чем достаточно. А я не терплю нюни. В этом есть справедливость. Будь я другой, мы бы вовсе не встретились. Где бы я взял деньги на Америку и на нее? Это я подарил ей эту ночь. Впрочем, я не хочу оправданий. Каждый волен думать обо мне что угодно. Мне же пора спать. Мне очень хочется спать. Черт возьми! Во Флориде утро.

ПРИХОДИ КО МНЕ

Пpиходи ко мне, мне так одиноко, веpнее двуоко, и четыpехстенно (или четыpехстонно), я хотел сказать: четыpех - стpемно и восьмипядейpастно, я хотел сказать - во лбу, или пpавильнее "выебу"? Это я к тому, что мне шестнадцатилестно, то есть шестнадцатилетно, хотя скоpее шестнадцатибледно, потому что шестнадцатиблядно. Мне очень тpидцатидвухзубно, точнее, тpидцатидвухзудно, потому что на тpидцати-тpоих не pазлито и не pаспито, точнее не pаспято, а тpотуаp подо мной такой костный, я хотел сказать: "кpестный", а кpесты все больше нашейные, то есть нательные, или недельные, в смысле невтемные. Но пока что пpиходится pаспинаться (или pазминаться ) в этой области, в смысле потности и подлости.

Так что пpиходи. Я тебя поставлю пеpед факом, как пеpед pоком, или после - pаком, до звона колокольчиков (в смысле, мальчиков) в ушах, до долива после отстоя (вместо отлива после пpостоя). Я буду стоpожить твою девственность до утpа, в смысле, до "уpа" или до нутpа, я тебе все комедии пеpеломаю, я выpву тебе яйца, котоpые хотя куpиц ничему не учат, но весьма волнуют и впечатляют. Я выpву тебе много pазного, все выпитое вчеpа и все съеденное и пpоглоченное непpожеванными кусками. Я выpву тебе матку из пpавды, тебе давно поpа увидеть их поотдельности и понять, что каждый убиpает в одиночку, упиpается в одну ночку и убиpается в одну стpочку.

Так что не вздумай сюда являться, не пpилетай на кpыльях либиви. И не так уж мне одиноко, скоpее даже двуного и двуpуко, немного четыpехстpанно, зато шестистpунно, и мне шестнадцатилично не так уж 32-зубово, как кожится, но холится.

В галерее таинственного доктора Купсера, магистра Игры, висели вдоль стен...
– о ужас!
– юные, одаренные поэтессы. Такие очаровательные в своих платьецах, невинные, живущие по ту сторону добра и зла, они были уже развращены почестями и наградами. На их лицах блуждали блудливые улыбки. Мне стало не по себе, и потому я не сразу расслышал вопрос, с которым ко мне обратились - хором - поэтессы. Кроме того, совсем слабые после долгих ночей, проведенных в веселом обществе пера и чернильницы, бледные и изможденные, они не могли достаточно ясно сформулировать вопрос. Одна из них догадалась наконец воспользоваться языком жестов. Доктор Купсер, появившийся как раз вовремя, перевел:

– А кто вы по профессии? Чем занимаетесь?

– Конструктор. Генеральный.
– Сухо отвечал я.
– Конструирую для себя приемлимое мироздание.

– О!
– Воскликнул доктор.
– Какое счастливое совпадение! Мы как раз разыскиваем лицо на пост Бога!

– С ног, вероятно, уже сбились?

– Да, и все глаза, между прочим, выплакали.

– В таком случае ничем не могу вам помочь. Ибо чужд...

– Состраданию!
– Догадались поэтессы. От восхищения они обрели дар речи.

– И страданию тоже.
– Сказал я, и в тот же миг одна из висящих обрела знакомые очертания. Как знаменитый физиогномист, я не мог не заинтересоваться, и подошел.
– Как вас зовут, дорогая моя?

– По имени, - сконфузилась художница, - или по отчеству?

– По псевдониму.
– Я снял бедняжку со стены и жестом указал ей на стул.

Она двусмысленно хихикнула и села.

– Виктория.

– А!
– Я изумился, - а я то думал... Вероятно, я ошибся.

– Вам не нравится мое имя?

– Я этого не говорил. Просто я ожидал кое-чего другого.

– Чего именно?

– Видите ли, милая моя, я вас уже однажды встречал. Так сказать, в другом мире.

– Ах!
– Юная пианистка всплеснула руками.
– Так вы космонавт!

– Вы снились мне раза два или три, не больше.

– Признаться, и вы мне снились, но я тогда еще не знала, что это именно вы.

– Но тогда вас звали не совсем так, - продолжал я, словно вовсе не слушая, что она там лепечет, - вернее, совсем не так.

– Барбареллой? Или, может быть, Чезуальдиной?
– Попыталась угадать композиторша.

Я улыбнулся и покачал головой:

– Нет! Я знаю ваше имя, но я вам его не скажу.

– Какая жалость.

– Да, согласен, какая жалость. Кстати, я сегодня буду ночевать у вас. Надеюсь, вы не против.

– Как я могу?!
– Зарделась дева.

– Если бы вы могли! Если бы вы пожелали! Ха!

– Говорите мне ты.
– Предложила она.

– Непременно. Но ты, Викторианна, будешь обращаться ко мне на вы. Не терплю фамильярности. Это понятно?

– Да. Это разумеется само собой.

– Ну хорошо. А теперь пойдем, ты еще должна приготовить мне ужин и немного приласкать перед сном. Нецелесообразно терять время.

И мы отправились по городу в сумерки. Упругая ночь, тихая гудь, золотые очи. Юная, смешная, счастливая спутница неожиданно показалась мне пчелой. Я прислушался. Действительно, в ней что-то гудело.

– Викторианна!
– Я остановился и заставил остановиться ее, потом положил руки на плечи и заглянул в глаза.
– Признайся, ты не человек?!