Чтение онлайн

Мусадиф пошел и купил на эти деньги товаров, которые обычно везли в Египет, а потом отправился туда в составе каравана, в котором все были торговцами и везли тот же самый товар.

Когда они были уже на границах Египта, им повстречался другой караван, в котором ехали торговцы, возвращавшиеся из Египта домой. Караванщики принялись расспрашивать друг друга о делах. Из разговора выяснилось, что товары, которые Мусадиф и его товарищи везли в Египет, стали очень востребованными и редкими. К тому же, это были товары и вещи, в которых люди очень чрезвычайно нуждались и, так что даже готовы были приобретать их по любой цене.

Владельцы этих товаров очень обрадовались своей удаче. Услышав столь отрадную новость, они договорились между собой торговать с наценкой не меньше ста процентов.

Приехав в Египет, караванщики увидели, что все обстояло именно так, как им рассказывали. Согласно своему уговору они устроили базар и продавали свой товар по цене, не менее чем в два раза превышающей ту стоимость, по которой он достался им самим.

Мусадиф вернулся в Медину с чистой выручкой в тысячу динаров. Счастливый и обрадованный, он явился к Имаму Садику и выложил перед ним два мешка, в каждом из которых было по тысяче динаров. Имам спросил:

– Что это?

– В одном мешке капитал, который вы мне дали, а в другом – полученная мною чистая прибыль, равная первоначальному капиталу.

– Это большая прибыль. Ну-ка расскажи, как вам удалось получить столько?

– Дело обстояло так. Подходя к границам Египта, мы узнали, что наш товар стал там редким, и поклялись друг другу, что не будем продавать его с наценкой меньше его изначальной стоимости. Так мы и сделали.

– Пречист Аллах! И вы так поступили? Поклялись, что устроите мусульманам черный рынок! Поклялись, что не станете продавать товар с наценкой меньше, чем его изначальная стоимость! Нет, такая торговля и прибыль мне вовсе не нужны!

Затем Имам поднял один из мешков с деньгами и сказал: «Это мой капитал».

К другому мешку он даже не притронулся, молвив: «Я не имею к нему никакого отношения».

Потом он сказал:

«Эй, Мусадиф! Махать мечом легче, чем получить дозволенную прибыль» [74] .

Во тьме ночи издалека доносился голос юноши, звавшего на помощь и кричавшего: «Мамочка! Мамочка!». Его тощий и ослабший верблюд отстал от каравана, а в конце концов совсем изнемог и лег на землю. Что только ни делал юноша, чтобы заставить измученное животное идти дальше, но у него ничего не получалось. От безысходности он стоял над верблюдом и рыдал. В это самое время Пророк, который обычно шел позади всех в самом хвосте каравана, чтобы слабые и бессильные люди, иногда отстававшие от своих спутников, не остались одни без помощи, услышал издалека голос рыдавшего юноши, подошел к нему и спросил:

– Кто ты?

– Я Джабир.

– Почему ты задержался и бродишь один?

– О Посланник Аллаха, я задержался лишь из-за того, что мой верблюд больше не может идти.

– У тебя есть с собой палка?

– Да.

– Дай ее мне.

Посланник Аллаха взял палку и стал с ее помощью приводить верблюда в чувство, затем уложил его и сказал Джабиру [75] :

– Садись.

Джабир залез на верблюда, и они поехали вместе. Верблюд Джабира шел уже быстрее. Всю дорогу Пророк (С) обходился с юношей очень ласково. Джабир подсчитал, что в общей сложности Посланник Аллаха (С) попросил для него прощения двадцать пять раз.

В какой-то момент он спросил у Джабира:

– Сколько детей осталось у твоего отца Абдалл аха?

– Семь дочерей и один сын, то есть я.

– Остались ли у твоего отца долги?

– Да.

– Когда прибудешь в Медину, договорись с его заимодавцами, а когда придет время сбора фиников, сообщи мне.

– Хорошо.

– Ты женат?

– Да.

– На ком?

– На одной женщине, дочери такого-то, бывшей вдове из Медины.

– Почему ты не женился на девственнице, которая была бы тебе ровней?

– О Посланник Аллаха! У меня было несколько совсем юных, не знающих жизни сестер. Я не хотел брать в жены молодую и неопытную девушку, а потому посчитал, что лучше жениться на умной женщине.

– Ты поступил разумно. За сколько ты купил этого верблюда?

– За пять вакей [76] золотом.

– Я беру у тебя его за эту же цену. Как только прибудешь в Медину, приди за деньгами.

Когда их путешествие закончилось и они вернулись в Медину, Джабир привел к Посланнику Аллаха своего верблюда. Пророк сказал Билалу: «Дай Джабиру за этого верблюда пять вакей золота и еще три вакеи вдобавок, чтобы он вернул долги своего отца Абдаллаха, а верблюд пусть останется у него самого».

Потом он спросил Джабира:

– Покрывает ли имущество, оставшееся тебе от отца, его долги?

– Нет, о Посланник Аллаха.

– Тогда дай нам знать, когда придет время сбора урожая фиников.

Пришла пора собирать финики, и Джабир напомнил Пророку о себе. Пророк пошел и расплатился со всеми его кредиторами, оставив достаточное количество фиников и семье самого Джабира [77] .

Имам Садик (мир ему!) шел вместе с несколькими сподвижниками в дом одного из своих родственников, чтобы выразить соболезнования. По дороге сандалии Имама Садика (А) порвались и больше не держались на ногах. Имам взял сандалии в руки и пошел босиком.

Ибн Аби Иа’фур, который был одним из величайших сподвижников Имама, сразу же снял свою обувь, расшнуровал ее и протянул завязки от своих сандалий Имаму, чтобы тот мог идти обутым, а сам собирался продолжать путь босиком.

Имам гневно посмотрел на Абдаллаха и отвернулся от него, не собираясь брать завязки, а потом сказал:

«Если с кем-то случилась трудность, то сам этот человек более других заслуживает ее терпеть. Нет смысла в том, чтобы беда приключилась с одним человеком, а страдал от нее другой» [78] .

Хишам б. Абд аль-Малик [79] был наследником престола и жил в первое десятилетие второго века хиджры – в то время, когда Омейяды достигли пика своего могущества.

Однажды Хишам отправился в хадж. Сколько бы он ни пытался после совершения обхода вокруг Каабы подойти к Черному камню и притронуться к нему, это ему не удавалось. Все люди вокруг него были одинаково просто одеты, произносили одни и те же поминания Аллаха и совершали одни и те же действия. Они быль столь поглощены своими чистыми чувствами, что не задумывались о том, кем был Хишам в мирской жизни и какое положение в обществе он занимал. Придворные, приехавшие вместе с ним из Шама, чтобы оказывать ему почести и уважение, казались абсолютно незначительными на фоне духовного величия и великолепия обрядов хаджа. Как ни пытался Хишам добраться до Черного камня и прикоснуться к нему, как того требовали правила хаджа, он не мог этого сделать из-за огромного скопления народа. В конце концов Хишам вынужден был отступить. Ему поставили на пригорке сиденье, с высоты которого он смотрел на паломников. Сирийцы, прибывшие в Мекку вместе с Хишамом, окружили его и тоже наблюдали за происходящим вокруг Каабы.

В это время появился человек, внешность которого выдавала в нем аскета. Как и все окружающие, он был одет в простую одежду паломника. На его лице были заметны следы поклонения Аллаху. Сначала он совершил обход вокруг Каабы. Затем со спокойным лицом уверенными шагами направился к Черному камню. Несмотря на царившее там столпотворение, паломники, едва увидев пришедшего, расступились и освободили ему узкий проход к святыне. Сирийцы, которые ранее видели, как при всей своей важности и напыщенности наследник престола не смог добраться до Черного камня, были поражены этой сценой и удивленно глядели на происходящее. Один из них спросил у Хишама: «Кто это?». Хишам, прекрасно знавший, что тем человеком был Али б. Хусейн Зайн аль-‘Абидин, притворился, что не узнает его, и ответил: «Я не знаю». Никто из присутствовавших не мог решиться назвать имя этого святого человека из страха перед Хишамом, меч которого всегда был обагрен чьей-то кровью. Однако находившийся там же знаменитый арабский поэт и мастер поэтического слова Хаммам б. Талиб, который был известен как Фараздак [80] и снискал себе своим мастерством особое уважение и покровительство со стороны Хишама, был настолько растроган увиденным, что сразу же сказал: «Однако я знаю этого человека». При этом он не ограничился тем, что назвал имя, но встал на высокое место и сочинил касиду, которая стала одним из шедевров арабской литературы и слова которой могли родиться только в состоянии особого восхищения, когда душа поэта охвачена волнением, словно море.