Рассказы (сборник)
Шрифт:
Чрезвычайно довольный своей детской хитростью, Иркат так увлекся сбором каштанов, что торжествующий голос Кайхара был для него подобен грому с ясного неба:
— Нечестивец, да как ты посмел?! После моего запрета — пересечь границу участка?! Вместо того, чтобы охотиться или ловить рыбу — повадился за тем, что полегче! Да я тебя безобразника так сейчас проучу — навек запомнишь! А ну — подойди сюда!
Понимая, что жестокой трепки не избежать — и поделом! за беспечность и самодовольство, вполне заслуженно! — юноша без колебания подошел к Кайхару и стал в шаге от воина, склонив голову и заложив руки за спину. Кайхар, видимо, наслаждаясь покорностью вчерашнего строптивца, растягивал удовольствие — первая оплеуха последовала, когда Иркат успел произнести про себя малое защитительное заклинание. Голова юноши дернулась, зазвенело в ухе, но в целом удар был щадящим — сознание не помутилось. Вторая пощечина оказалась болезненнее — тыльной стороной ладони, с захлестом на уголок зажмурившегося правого глаза. Затем — снова ладонью, зацепив мочку левого уха и раскровенив рассеченную вчера губу. Сильные, очень болезненные удары следовали один за другим — Кайхару явно нравилось избивать покорившегося мужской власти юношу. У Ирката звенело в ушах, из глаз от бессилья и гнева — а он был обязан безропотно принимать побои от любого мужчины вплоть до самого Приобщения — катились слезы, смешиваясь с текущей из носа кровью. Однако голова хоть и гудела, но оставалась ясной: калечить его Кайхар, похоже, не собирался.
Не получив очередного удара, юноша приоткрыл глаза и посмотрел в лицо своему мучителю: нет, во время избиения он зажмурился не из страха, а чтобы при виде кривящей полногубый рот самодовольной ухмылки не дать вырваться клокочущей в горле ярости. Однако сейчас, сразу же после совершенной им небольшой экзекуции, лицо Кайхара выглядело просветленным и ласковым. Его серо-голубые глаза приветливо и дружелюбно смотрели на снисходительно им наказанного юношу — будто бы говоря, что маленький инцидент исчерпан, и грех сбора запретных плодов Иркату прощен.
По обычаю, юноша должен был оставаться на месте: если мужчина решит, что достаточно наказал виновного, то отойдет сам — однако Кайхар не отходил, но и бить, судя по его виду, больше не собирался. В уме Ирката мелькнуло скверное подозрение: неужели этот неугомонный сластолюбец вновь начнет приставать? Мало ему двух добровольных "наложниц"? Оказалось — что мало… а верней…
— Только тебя, Иркат! Хочет мое сердце! Тебя одного — и никого другого!
Услышав это признание, юноша замер, как птичка, завораживаемая змеей. Ведь именно такие слова он сам во сне говорил Лигайде! А после посвящения в мужчины собирался — дерзко нарушив все мыслимые законы! — произнести их вслух. И вдруг он слышит их от Кайхара? От, казалось бы, бесчувственного, очень немолодого воина? По меркам Речных Людей — почти старика! Нет, вчера все было много естественнее и проще: Кайхар, в пылу борьбы с уклоняющимся упрямцем, произносил только угрозы да посулы — отрывистые, почти бессвязные, выкрикиваемые сдавленным хриплым голосом. И надо же! Чтобы у седобородого, обремененного и веснами, и битвами воина были в душе такие очаровывающие и прельщающие слова?! А Кайхар, заметив, что юноша находится в состоянии близком к трансу, стал еще более красноречивым:
— Без тебя, Иркат, мое сердце — камень! Тяжесть в груди и боль! Ты, Иркат, заколдовал мое сердце! Так — что, кроме тебя, никого в нем нет! И не только сердце! Ни чьей и нигде дырочки — ни спереди, ни сзади — кроме твоей, не хочет больше мой инхам! И никогда не захочет — я знаю! И на мои глаза ты, Иркат, наложил заклятие! Никого, кроме тебя, не видят мои глаза! Зато тебя — везде и всегда! Ведь мои глаза знали, что ты в этой роще! И я пришел! А что немного побил — это ведь для твоей же пользы! Чтобы отвести от тебя гнев Бранки! А особенно — Лесовика! Ты не знаешь, но он уже вчера очень разозлился из-за унесенных тобой из этой рощи каштанов! Почему я вчера и пришел, и велел выбросить в ручей эти нечистые плоды! А что захотел взять тебя силой — прости! Когда ты повернулся ко мне своей обалденной аржей — мой инхам просто взбесился! Как тебе удалось, Иркат, полностью околдовать меня? И зачем? Ведь если ты отвергнешь мою любовь — не только сердце, но и весь я превращусь в камень! И буду долго умирать в муках! Не отвергай, Иркат, лучше убей! Возьми нож и вонзи его в мое — больное тобой — сердце! По самую рукоятку! О, Иркат, если ты меня отвергнешь, умереть от твоей руки — блаженство!
Очарованный этими удивительными признаниями, юноша чувствовал себя безоговорочно плененным: а Кайхар все говорил и говорил — будто бы вил паутину из слов. Из удивительно проникновенных, никогда прежде — до того, как воин их произнес — не существовавших слов! Верней, сами по себе, по отдельности, в языке Речных Людей эти слова, конечно, существовали — но завораживающие их сочетания! Их строй и порядок! Нет! Если подобное сказанному Кайхаром в начале душа юноши говорила во сне Лигайде, то продолжение речи воина — это уже не земной язык! Не человеческий! На таком языке в Стране Вечного Лета Предки разговаривают с Богами!
И первый отсвет небесного огня покорил душу юноши, и он, зачарованный, на нежное прикосновение Кайхаровой руки к его припухшему, в синяках, лицу отозвался сладким ознобом во всем, сделавшемся вдруг безвольным и абсолютно покорном, теле. О, теперь гладящие его приятно побаливающее лицо сильные сухие ладони воина вызывали не отвращение, а умиление и благодарность — ведь Кайхар его побил, защищая! От мести разгневанного Лесовика! Побил не с ненавистью — а с любовью!
И когда воин нежно привлек к себе голову юноши и стал страстно целовать его кровоточащие губы, распухшие щеки и мокрые от слез глаза, изнутри растаявшего в объятьях тела явилось неудержимое желание, забыв обо всех лидерских амбициях, стать "женщиной". И отдаваться, отдаваться — млея в руках Кайхара.
И когда ладони воина легли на плечи Ирката и с ласковой настойчивостью стали прижимать его к земле, юноша без колебания опустился на колени — на толстый ковер из опавших листьев. Воин зашел сзади, стал на колени сам и, гладя плечи и спину, пригнул юношу так, что его руки уперлись предплечьями в рыжевато-бурый ковер, а соблазнительно округлившаяся аржа возвысилась над остальными частями тела. И ладони Кайхара сразу же сместились на нее, и стали гладить, мять и легонько шлепать упругую нежную плоть — ах, лучше бы воину было этого не делать!
Аржа Ирката уже почти согласилась принять могучий мужской инхам, и приняла бы, проникни он без промедления, но предварительные ласки Кайхара вызвали эффект прямо противоположный ожидаемому: вожделение, разбуженное ласками его почти покоренной аржи, напомнило Иркату, что уже две весны он не позволяет себе испытывать "женское" удовольствие — живущий в его теле Дух Великого Вождя требует получать наслаждение только беря, а ни в коем случае не отдаваясь! Причем, сначала об этой глубинной психической установке вспомнила не голова Ирката, а его аржа: сладко трепеща под ласкающими ее ладонями, она, тем не менее, не расслабила, а сжала запирающий мускул — заставив с силой толкающийся в закрытое устье инхам причинять Иркату значительную боль. И уже эта боль, напомнив юноше о его обязательной полной покорности подобным требованиям любого мужчины каких-нибудь две весны назад, распластала тело Ирката животом на земле — еще более затруднив инхаму проникновение в аржу. Хотя сознательно в этот момент юноша сопротивляться еще не помышлял — его, очарованное словами Кайхара, сердце все еще требовало: уступи! отдайся! ведь воин тебя так безумно любит! и ты его любишь тоже!
Поначалу Кайхар не понял: ему показалось, что еще несколько мгновений назад пылающий страстью юноша, сейчас сопротивляется в шутку, раздразнивая и распаляя, и затеял ответную эротическую игру:
— Ах, негодный мальчишка! Я тебе покажу, как вредничать! Ведь твоя аржа хочет! хочет!
И на "обалденную" аржу Ирката посыпались звонкие — по мнению воина, ее возбуждающие — шлепки. Однако время ушло — в ответ на эту эротическую провокацию юноша не только не встал в соответствующую позицию, но попробовал задать стрекача. Кайхар, все еще думая, что он играет, в последний момент схватил беглеца за ногу и навалился всем телом на вновь упавшего на живот Ирката — целуя затылок и шею юноши. Затем, подхватив под живот, попробовал опять поставить Ирката на колени — не тут-то было! Юноша с такой силой рванулся из объятий воина, что Кайхар наконец-то понял: это уже не любовная игра! Иркат его больше не хочет и сопротивляется по-настоящему — как вчера. Но почему? Почему?! Ведь совсем недавно он трепетал от желания — и вдруг! Какая муха укусила этого несносного упрямца?
— Иркат, мальчик, ведь ты же хочешь! Ведь нам с тобой будет божественно хорошо! Сегодня же переберешься в мое жилище! Где и мяса, и хлеба, и рыбы будешь есть вволю! И пить медовую, настоянную на малине, брагу.
В отчаянии стал соблазнять Кайхар. Умоляющим, недостойным мужчины голосом. И эти жалкие посулы, напомнив юноше вчерашнее домогательство, окончательно определили выбор, вернув Иркату отвращение к этому мерзкому вымогателю плотских радостей. Наведенные удивительными словами воина волшебные чары исчезли — гнев заклокотал в сердце юноши:
"Да что он из себя воображает, этот неугомонный грыдень?! Что всякая аржа, всякая вийна всегда с удовольствием примут его инхам? Умру, видите ли, без тебя? Ну, и умирай себе на здоровье! Катись к своим двум "наложницам"! А его, будущего Великого Вождя Речных Людей, не трогай!"
Сопротивляться, стоя на коленях, было крайне не ловко: ни ударить, ни даже укусить находящегося сзади и удерживающего его за живот могучего воина Иркат не мог — к тому же, и предки, и боги, и Лесовик, и Речная Девушка ему запрещали это — но и сцапавший юношу Кайхар, находясь в таком положении, тоже не мог ударить, и их борьба затягивалась. Силы Ирката постепенно иссякали — отчаянные попытки вырваться из медвежьих объятий измотали его вконец, на что, вероятно, Кайхар и рассчитывал: утомить, обессилить и овладеть. Сообразив это, юноша расслабил напряженные мышцы, и когда воину почти удалось поставить его на четвереньки, Иркат с такой стремительностью бросился грудью и животом на землю, что не готовый к этому броску противник на мгновенье разжал руки. Однако не растерялся и, вскочив на ноги почти одновременно с Иркатом, с такой силой ударил его кулаком по скуле, что у юноши потемнело в глазах и помутилось сознание. Кайхар подхватил обмякшее тело, прижал к себе и, целуя жесткие спутавшиеся волосы на безвольно свесившейся голове упрямца, исступленно шептал между поцелуями нечто повелительно-стастно-страстно-нежное