Чтение онлайн

Из-за угла выходит Алексей Степанович с Митричем. Они несут лестницу.

Митрич быстро оглядывает всю компанию и переводит глаза на Таню.

– Так вот оно какие дела!
– говорит он, почесывая затылок.
– А мы-то лестницу отсюда утащили! Ну сейчас, сейчас... Не извольте беспокоиться!

Таня стоит, прижав к груди руки. Ей так стыдно: она готова остаться здесь навсегда. Но лестница скрипит, и Митрич с добродушной улыбкой лезет наверх.

– Я не сойду, - шепотом говорит девочка и пятится от него, - я не сойду...

– А мы вместе сойдем, - спокойно отвечает Митрич и, прищурившись, смотрит на Таню.
– Оно, конечно, бабушка напугалась, ну да ведь поглядеть стройку тоже надо! Уладится, уладится, - приговаривает он.
– Вот извольте за мной потихоньку со ступенечки на ступенечку. Вот... Вот...

Внизу Таня падает в раскрытые объятия бабушки.

– Ну и напугала ж ты нас, - пробуют шутить гости.

– А чего тут пугаться-то?
– выступает вдруг Митрич.
– Мы вот с хозяюшкой тут стройкой интересуемся! Что и как, значит. Для чего строится? А как же? Вот, извольте посмотреть, я ей, значит, и объясняю: тут лаборатория будет. Вот, пожалуйте, правое крыло - кабинеты ученых людей. Он размахивает руками и, обращаясь ко всем, говорит: - Пожалуйте, пожалуйте! Оно, конечно, каждому интересно... А тем более в своем дворе... Вот мы, значит, с Татьяной Петровной и того...

Бабушка рассеянно смотрит на Митрича, на стройку... Гладит по голове Таню и кивает головой. Гости тоже слушают Митрича. Таня поправляет передник и берет свою корзинку. Малыш Петя, обхватив ногами столб, карабкается наверх.

– И ты туда же!
– кричит на него мать и, хватая сынишку поперек туловища, награждает его шлепками.
– Не учись, не учись лазить где не следует!
– приговаривает она.

– М-да...
– многозначительно говорит Алексей Степанович, глядя на Таню. Но Таня не видит его.

Она держит обеими руками темную, заскорузлую от работы руку Митрича и, заглядывая ему в глаза, просит:

– Пойдем к нам, пойдем! Я сейчас самовар поставлю!

* * *

Шофер замедляет ход.

– Тут объехать надо, - говорит он, - сад посажен, как бы не повредить его!

Мама тревожно выглядывает из машины. Мягкий белый снежок падает на ее шубку.

– Подумайте, сад какой-то посадили?! Все так изменилось, не могу своего двора узнать!

– Стройка идет, - говорит шофер, - кого переселяют, кого вместе с домами перевозят.

– Да что вы?
– пугается мама.
– Как бы мою семью не переселили куда!

– Очень даже свободно, - равнодушно соглашается шофер.

Машина останавливается.

Мама с кожаным чемоданчиком выходит из машины. Около парадного крыльца двое рабочих пилят бревна, отбрасывая в сторону отпиленные куски.

– Как же тут пройти?
– волнуясь, спрашивает мама.
– Мне в квартиру номер семь.

– А-а, - выпрямившись и стряхивая с шапки снег, говорит старик в стеганке.
– Сейчас, сейчас мы вам дорогу освободим!
– И, отбрасывая бревна, с улыбкой спрашивает: - Это к Татьяне Петровне изволили прибыть, значит?

– К Татьяне Петровне?
– с изумлением глядя на него, переспрашивает мама и, махнув рукой, бежит к своей двери.

– Так и есть - переехали!
– с ужасом говорит она, глядя на прибитую к двери дощечку.
– "Татьяна Петровна - звонить 2 раза".

"Хоть узнать что-нибудь, расспросить", - нажимая кнопку, думает мама.

– Мне к Татьяне Петровне...

– Это я.

В передней темно. Мама видит маленькую фигурку в длинном переднике. Толстый малыш прижимается к ней сбоку. Он поднимает вверх пальчик и нерешительно говорит:

– А мама?

Мама протягивает руки.

– Танечка!.. Так это ты Татьяна Петровна?
– смеясь и плача, спрашивает она.

У КОСТРА

Один раз в походе ребята отошли далеко от лагеря и решили ночевать в лесу. Вечером развели костер. Варили картошку. Пламя костра бросало таинственный отблеск на кусты и деревья; глазам, привыкшим к свету, все еще вокруг костра казалось черным-черно: и лес, и сбегающие по косогору кусты, и срубленные пни, заросшие папоротником; и только маленький золотой круг, в котором грелись у огня пионеры, казался обжитым и уютным.

Тепло и вкусная горячая картошка разморили ребят. Каждому вспомнилось что-то свое, домашнее, захотелось рассказать об этом товарищам, поделиться.

– Я маленьким эх и озорным был!
– усмехнулся Вадим.
– Бывало, почистит бабка картошку, а я - раз-раз!
– ножичком вырежу из ее картошечек человечков, руки, ноги им из спичек сделаю. А она придет: ах, ах!..
– Он звучно рассмеялся, потом сразу остановился и грустно сказал: - Обижаю я свою бабку...

Ребята удивились.

– Вот тебе раз!
– хмыкнул Костя.
– То про свое озорство рассказывал, то обиды какие-то вспомнил... С чего это ты?

Вадим помешал угли и, подняв голову, обвел всех затуманенным взглядом:

– А так просто, ни с чего. Есть у меня такая привычка - на бабку огрызаться. Больше всех ее люблю, и ей же первой от меня грубость слышать приходится. А почему это так - не знаю...

– Нет, знаешь!
– вдруг откликается из темноты голос вожатого Гриши. Он сидел поодаль от огня, прислонившись спиной к дереву.
– Знаешь, Вадим, да сознаться себе не хочешь, - повторил Гриша.

Вадим блеснул черными глазами и повернулся к Грише:

– Ты думаешь, силы воли не хватает? Сдержать себя не могу?

Гриша пожал плечами:

– Нет, почему силы воли не хватает? Я этого не думаю. Ты парень крепкий, сила воли у тебя есть. И сдержать себя ты можешь. Не так уж тебе твоя бабка докучает, чтоб и сдержаться было нельзя. Нет, не в том дело...

– А в чем?
– негромко спросили сразу несколько голосов.

– А в том, что Вадим не хочет сдерживаться, распускается, пользуется тем, что бабка его любит. А любит - значит, простит и жаловаться тоже не пойдет, - медленно сказал Гриша.

Ребята посмотрели на Вадима. Он молчал и, обхватив руками коленки, смотрел на огонь.

– А мы, Гриша, наверно, все такие. А не такие, так еще хуже... У каждого, если так откровенно рассказать, что-нибудь найдется плохое, живо сказал Костя.
– Вот я, например, о себе скажу... Я в школе с товарищами один, а дома другой. В школе я и веселый, и все мне хорошо. А дома, как приду, так сейчас надуюсь чего-то, ну, вообще... к сестренке начну придираться - одним словом, тоже распускаю себя...
– Костя виновато улыбнулся.
– Честное слово!..