Рассказы веера
Шрифт:
Увы! Судя по тому, как далее развивались события, эти ходатайства успеха не имели. На границе путешественниц ждали известия, которые окончательно перечеркивали все надежды и упования на милость судьбы.
Возмущение Екатерины тем, что ее подданные – да еще такой громкой фамилии – пренебрегли правилами, не испросили дозволения на брак с иностранцем, было, несомненно, подогрето немаловажным обстоятельством: свадьба княжны Елизаветы Шаховской свершилась как раз в разгар революции. И где свершилась! В самом логове якобинцев, там, где убивали королей, – в Париже.
Однако с момента, когда императрица узнала об этом, прошло изрядно времени: Варвара Александровна, как мы уже знаем, всеми правдами и неправдами старалась отсрочить возвращение на родину. Очевидно, одна из причин – дать возможность остыть гневу государыни. Тут княгиня тоже выказала свою отменную дальновидность: все знали, что Екатерина отходчива и быстро меняла гнев на милость.
Но в случае с бедной женой принца Аренберга эта привлекательная черта характера совершенно изменила императрице. Екатерина, умевшая сочувствовать женщинам в их несчастьях, не приняла во внимание, что перед ней жертва первого увлечения сердца, которое не разбирает, кто бунтовщик, а кто человек благонамеренный. Что «якобинская свадьба» не состоялась бы, не попустительствуй тому так необдуманно сама княгиня. Что, наконец, Елизавета – молодая мать, недавно потерявшая своего первенца...
Но нет, императрица в данном случае была неумолима и действовала, как и обещала, решительно.
Дважды она напоминала митрополиту петербургскому и новгородскому о необходимости признать брак принцессы Аренберг незаконным. Стараясь все-таки не нарушать закон, Екатерина тем не менее требует от отцов церкви быстрейшего рассмотрения вопроса о браке урожденной Шаховской, «толико ея отягощающем». Разумеется, в последних словах – вердикт самой Екатерины, с которым Синод не посмеет не считаться. И наконец, императрица спешит сообщить – это тоже выглядит приказом! – о своем «позволении» Елизавете Шаховской «вступить в брак новый, роду и состоянию ея приличный».
...На пропускном пункте российской границы офицер, взяв паспорта прибывших, вслед за тем огласил волю государыни, закончив фразой: «А принца Аренберга в пределы Империи не пускать».
5. Яд
Приезд в Петербург княгини Шаховской с дочерью вызвал немало пересудов. Те, кто не был знаком с ними прежде, интересовались: что скрывается за всей этой историей, если в ней участвует сама императрица? По ее велению вчерашняя принцесса Аренберг вновь становится княжной Шаховской? Вот расплата за необдуманный поступок – брак с карбонарием!
«Qielle horreur! Ca n'a pas de norm! Какой ужас! Этому нет названия!», – возмущались одни. «L’amour embelit tout. Любовь все украшает», – пытались защитить бедную княжну другие.
Но все желали выведать подробности романа, который окончился таким скандалом. Однако время шло, а никто толком так ничего и не узнал: Шаховская не спешила ни объявиться в обществе, ни принимать у себя. Объяснялось все это ее плохим самочувствием. «Bienheureux ceux qui croienf. Блаженны верующие», – ворчали в свете, потихоньку успокаиваясь.
...Чье-либо мнение вообще мало трогало Шаховскую. И сейчас главным источником ее забот являлась дочь, абсолютная безучастность, которую Лиза выказала при известии о разводе и – главное – при оглашении желания императрицы устроить ее новый брак. Поначалу княгиня радовалась этому спокойствию. Потом Варвара Александровна встревожилась: здесь было что-то не так. Лиза затаилась. Похоже, она обдумывала какую-то очень важную для нее мысль, а может, даже приняла решение, по сравнению с которым все остальное уже не имело значения.
Не раз Шаховская пыталась вызвать дочь на откровенность, но ничего не получалось. Лишь в угоду матери та на некоторое время принимала довольный вид, а потом опять все возвращалось на круги своя. Дочь не говорила о прошлом, о Луи, даже об умершей Катеньке. Она не задавала вопросов о грядущей свадьбе и вообще ни о чем не спрашивала.
Безо всякого интереса и, вероятно, только не желая обидеть мать, Лиза слушала новости об их имущественных делах. С момента возвращения в Россию княгиня неустанно хлопотала, обратилась к прежним знакомым, писала бесконечные ходатайства, чтобы обезопасить себя от намерения императрицы, пусть даже и сгоряча высказанного, назначить опеку над их имуществом или даже отобрать его в казну. Сколько крови попортила княгине эта угроза, сколько бессонных ночей пришлось ей провести, прежде чем дело было улажено!
А от Лизы Варвара Александровна только и услышала: «Слава Богу, матушка. Я рада, что вы довольны и покойны». «Кто ж радуется так!» – хотелось воскликнуть Варваре Александровне, но она молчала, боясь любого своего слова не к месту и невпопад.
Ах, Лиза, Лиза! Скажи кто-то, что в обмен на счастье дочери Варвара Александровна должна не только лишиться своих миллионов, но и в рубище бродить по дорогам в поиске ночлега и пропитания, – она целовала бы руки этому благодетелю. Собственная жизнь ничего не стоила в глазах княгини, если Лиза несчастна.
Нигде не было покоя Варваре Александровне. Ночь не приносила облегчения: несчастная мать корила себя за неумение предвидеть, что принесет дочери брак с чужеземцем, будь он сам король. Где была ее опытность? Со стыдом вспоминала она свое желание видеть Лизу на троне пусть даже небольшого государства. Какой невероятной глупостью сейчас казались ей эти фантазии.
Надо было увозить дочь в Россию, подальше от заморских женихов! Вот подруга ее, Голицына, не польстилась ни на что – и верно сделала...
Теперь все надежды Варвара Александровна связывала с новым замужеством дочери. Оно и только оно могло поставить крест на прошлом.
Слухи о том, что у Шаховских грядет свадьба, подлили масла в огонь всеобщего интереса к «парижанкам». А когда стало известно имя жениха, оставалось лишь развести руками – да что же это происходит на белом свете?
Весь Петербург знал: князь Петр Шаховской неизлечимо болен. Про таких говорят – «не жилец». В частной переписке, где обсуждалась эта изумившая всех новость про едва живого жениха, свидетельствовалось, что тот «сильно кашляет, знаки давно примечены – у него чахотка». «Надолго ли сие – не знаю, – имея в виду будущее супружество, рассуждал автор письма и, неодобрительно вспомнив на этот счет поговорку, добавлял: – Как быть? Хоть на час, да вскачь!»
Но венчание состоялось... Поневоле закрадывается мысль: а вдруг Варвара Александровна как раз и делала ставку на то, что «сие супружество» ненадолго? Может, это и требовалось, чтобы дочь осталась вдовой? Именно вдовой, а не презренной «разведенкой». При таком раскладе выбор жениха, стоявшего одной ногой в могиле, надо признать весьма дальновидным. Немного терпения, Елизавета свободна и – со строгановскими капиталами-то – снова завидная невеста!
Как знать! Может, эта третья попытка принесет дочери долгожданное благополучие?