Рассказы
Шрифт:
Цветы часто утешали Ляльку своей уверенностью в необходимости жизни. По глубокой лялькиной убежденности, растения не нуждались в каких-то специальных доводах для своего существования. Из почвы, зачастую жесткой, песчаной или каменистой, воздуха и воды с помощью внутренней силы и тайны они строили свои зеленые тела, разворачивали большие, налитые соком листья и, наконец, являли миру красочные, всегда разной формы и вида цветы; это было совершенно чудесное и оправдывающее себя действие. Тогда, может быть, думалось Ляльке, люди тоже оправдывают свое присутствие тем, что, основываясь на грубых материальных вещах, они производят на свет нечто совсем не материальное, но хорошо ощутимое, тянущееся вверх и переплетающееся в головокружительных сочетаниях, и, скорее всего красивое, особенно если посмотреть сверху. Эту мысль Лялька очень любила, но никогда не додумывала дальше, до возможных садовников человеческого сада, это было бы уж слишком.
В большой комнате все осталось так, как было брошено во время вечерних неторопливых передвижений вокруг стола и утренних сборов на работу и в школу. По заведенному порядку переходя из гостинной на кухню и обратно, Лялька начала убирать со стола остатки завтрака. (Отправка мужчин на службу происходила для нее в полусонном состоянии и не рассматривалась как время бодрствования: в шесть часов она вставала, будила "работников", ставила чай, упаковывала Сереже в портфель яблоки и печенье, а Игорю в рабочий рюкзак - йогурты, махала на прощанье в окно и с наслажденьем проваливалась в сон, не ощущая его перерыва).
Потихоньку все вещи, захваченные жизненным круговоротом, возвращались на свои привычные, за год насиженные места. С наибольшим с удвольствием раскладывала Лялька одежду. Когда она брала в руки сережин или игорешин скомканный свитер, расправляла рукава и складывала, то казалось, что она немного колдует при этом и накладывает невидимый оберег на их владельцев. Хотя жизнь со всей очевидностью доказывала Ляльке паутинную непрочность такого рода заклинаний, что-то инстинктивно заставляло ее продолжать свою работу. Ведь никогда не знаешь ничего наверняка.
В который раз Лялька подумала, что балует своих мужичков: они оставляют снятое где попало и таким образом Сережа никогда не приучится к порядку. Но ей было очень жаль лишаться этой тихой утренней процедуры; если все будет лежать на своих местах, то зачем она тут вообще?
...Зачем она тут вообще? Лялька не любила этот вопрос, но смирялась с его постоянными приходами и вольной манерой поведения, по-хозяйски требовавшей к себе внимания. Раньше - в той жизни - он не появлялся. В круговерти жизненных дел и насущных необходимостей, между наползающими друг на друга дежурствами, тягомотными очередями, спешным приготовлением добытой еды, детским садом и блаженным уплыванием в сон не возникало даже и мысли, что все это мог тянуть и вытягивать кто-то другой, что кто-то другой (другая!) мог бы подойти ко всем окружающим людям и обстоятельствам также плотно и пригнанно, как лялькина гаечка, скрепляющая одну из бесчисленных ячеек советского общества.
В чужой стране, среди чужих порядков, очевидно логичных, но с трудом понятных пришельцам, Лялька долго не могла найти себе места. Ей все время казалось, что она встает на дороге у потоков, мирно текущих до этого по налаженным руслам и завихряющимся от ее вторжения. Только когда Игореша нашел работу, хорошую работу, обеспечивающую самостоятельную жизнь и квартиру в тихом зеленом пригороде, мир расступился и позволил Ляльке окружить себя и свое хозяйство тонкой скорлупой семейного уюта.
Со всеми этими рассуждениями Лялька обнаружила себя сидящей в кресле с неразобранными рекламными журналами в руках. Такое бездеятельное сидение со смотрением сквозь, о каком и подумать-то раньше было невозможно, случалось теперь довольно часто. Ну и что? Она могла себе это позволить; бежать было, прямо скажем, некуда. С улыбкой вспомнила Лялька жаркое увлечение тайнами Востока, объединяющее компанию разношерстных десятиклассников. Как было сложно нет, практически невозможно - посидеть спокойно, отвлекшись от суетной, но такой сладкой и бурлящей вокруг жизни... не думать, не чувствовать, как тает все внутри от того, что рядом сидит самый умный и замечательный мальчик, которого только во сне и под страшным секретом можно было назвать не Игорем, а Игорешей...
Да... А теперь в тихие часы безделья не слышно даже грубого окрика совести, которая гнала Ляльку целое десятилетие - бежать, идти, или на худой конец, тащиться расхлебывать кипящую, убегающую и подгорающую кашу будничной суеты. Перестала являться и паника последнего, уже чужестраного года, зловещим шопотом вещавшая о потерянной жизни. Теперь Лялька знала, что в один прекрасный момент она очнется от оцепенения, встанет и пойдет на кухню мыть посуду.
Так оно вскоре и случилось.
Во время возни на кухне и ворчания о том, что пора наконец обзавестись нормальным сервизом вместо разнокалиберных, купленных по случаю за их внушительную величину, чашек, Ляльке пришла в голову забавная мысль. Вполне возможно, что всю несложную домашнюю работу мог бы выполнить вместо Ляльки кто-нибудь другой. Но вряд ли этот кто-то посадил бы на балконе горох и фасоль. Этот довод удачно завершил на сегодня лялькины размышления о свободном замещении ее некоей гипотетической, среднестатистической женщиной, которые временами сильно донимали Ляльку.
Идея посадки на балконе не только цветов, но и сельскохозяйственных культур, тянулась из лялькиного детства. Ей так хотелось поделиться с Сережей всем, что у нее было когда-то: раскладыванием ловких круглых горошин на мокрой вате, томительным любопытством вокруг блюдечка и, наконец, чудом первых зеленых ростков из влажнодышушей земли. И это удалось: они сидели вместе на корточках у длинных коричневых горшков точно также, как Лялька сидела с мамой на синявинских каменистых шести сотках.
Маленькая кухня не занимала много времени, и вскоре Лялька смогла устроиться на балконе с завтраком на коленях. Воспоминания все также кружили вокруг свой хоровод. "Раньше я должна была все время бежать, чтобы выдержать натиск жизни, - подумала Лялька, глядя на еловые лапы, переливающиеся, словно волны.
– А теперь предстоит испытание тишиной. Не так-то просто полдня находиться в собственном обществе."
Несколько веток вдруг заплясали вразнобой. Потом пляска перешла на соседнее дерево. Лялька улыбнулась - из-за близорукости ей было сложно разглядеть белку, гуляющую в глубине зеленых зарослей; но ей было достаточно знать, что она там.
За чаем
– И пора уже завязывать сидеть в четырех стенах вроде наложниц и становиться самостоятельными!
Лялька не спорит. Когда она вообще спорит? Со временем в окружающем ее пространстве становится все меньше и меньше настоящих поводов для спора. Но она знает - Наталье недостаточно молчаливого согласия, ей нужно активное содействие. И Лялька спрашивает:
– А что ты предлагаешь?
Наталья откидывается в кресле, запускает пальцы в свою курчавую шевелюру и еще больше лохматит ее.
– Боже мой, какой потребительский подход! Мы ждем предложений! Я же тебе не работодатель или сотрудник какого-нибудь чертового "амта". Я не могу предложить тебе работу или курсы. Я и себе-то пока ничего не нашла, ты же знаешь. Но под лежачий камень вода не течет!
Лялька больше, чем когда-либо, чувствует себя лежачим камнем. Но тут шумит, закипая, чайник, и надо идти заваривать чай. Как неудобно иметь такую маленькую кухню! Там негде поставить стол, и всю еду и посуду приходится таскать в гостинную и обратно. Лялькина мечта - это большая кухня, а может быть, гостинная, совмещенная с кухней, как у Натальи.
Ну, это не всегда хорошо - Наталья рассказывает про квартиру, в которой живут ее знакомые в Бремене, а Лялька думает, от чего же на самом деле явилось вдруг это чувство неудобства? Наверное, оттого, что она не хочет разговаривать с Натальей ни о чем таком. Потрепаться про магазины - завсегда пожалуйста, а про работу, то есть ее отсутствие... О таких вещах Лялька предпочитает молчать. Она, пожалуй, предпочла бы об этом и не думать (по крайней мере, так часто), но не выходит. Странно: кажется, обо всем с собой договоришься, все поймешь и успокоишься, а назавтра - здрасти-мордасти, то ли новые вопросы, то ли устаревшие ответы. И все крутится по новой. Но говорить об этом вслух...
– ...Конечно, в суд они не пошли, и теперь должны жить там еще два года, представляешь, какой идиотизм?
– Да, и не говори. Давай, бери сахар, варенье. Мы когда первую квартиру снимали, тоже в договоре кучу всего просмотрели. Но все же то был кооператив, а не приват. В привате можно вообще так угодить.
– С другой стороны, они уже попривыкли, и у Светки как раз работа в этом районе. Ты не представляешь, как она крутится: во-первых, дает уроки музыки, учеников десять, наверное, уже; во-вторых, гуляет с чьими-то собаками; и в-третьих, путцает*. Вечером я ей звоню, она еле языком шевелит.